Стальная Вера

Глава 21. Приёмный день

«Привет тебе, любезный друг и дальний мой родич Саша Пушкин, — так начинается письмо от нянюшки. Представляю, как она улыбалась, когда это писала. — Да благоволит тебе наш божественный покровитель и да пребудет с тобой сила…»

Сила — это хорошо. Мне она точно пригодится.

«Во первых строках своего письма хочу поделиться новостями. Барышня наша, Вера Павловна, изволила на днях выйти замуж. И отбыла в поместье своего дражайшего супруга…»

— Чего? — не могу сдержать негодования, которое тут же тупой болью отдаётся в израненном теле. Аж руки зачесались всыпать дальним родичам по первое число. — Да они там совсем что ли?!

Точно знаю, что ни в какой «замуж» я на днях не ходила. Да и шума наш побег не наделал. А это значит, наше с братом исчезновение старательно скрывают.

И следующие строки это подтверждают.

«А вот с малолетним наследником нашим совсем беда. Как сестрица уехала, так слёг в тот же день, болезный. Опекуны приглашали лекаря, да что толку. Этот год, говорят, мальчик не переживёт…»

Ага, как же. Этот мальчик теперь и год переживёт, и опекунов — всех вместе и каждого по отдельности. По крайней мере, сделаю для этого всё возможное.

«Ещё слышала, наши бают, что пропало-де у Василь Евсеича кой-какое ценное колечко. Потому в последние дни он совсем не в духе. Пьёт страшно, аж почернел».

Туда ему и дорога, опекуну проклятому. У Бажены, надеюсь, дела складываются не лучше.

А вот колечко…

Так, а где оно у меня?

Мгновенный приступ паники — и выдыхаю. Кольцо-то я ещё перед падением отдала Ярославу. Вот у него пусть пока и будет. Наверняка связано как-то с родом Огарёвых.

Вот только хоть убей не могу вспомнить, видела его прошлая Вера или нет. Специально ей точно его никто не показывал. А смысл? Всё равно магия и наследство её не касается.

Зато теперь эти пробелы в знаниях мне расхлёбывать.

Больше ничего интересного в письме нету. А с тем, что есть, я без понятия, что делать. И как это может по нам с Ярославом ударить, тоже представляю слабо.

По идее, в этом мире принадлежность к дворянскому роду считывается на раз. Вон даже доступ в сокровищницу на близкое родство завязан.

Поэтому, когда придёт время, доказать свою личность труда не составит.

Другое дело, что эти гады за всё время могут наворотить, — вопрос интересный.

Только и остаётся надеяться, что кишка у опекунов окажется тонка.

Ещё и травма эта! Сколько мне ещё тут валяться, спрашивается?!

В дверь кто-то деликатно скребётся — и тут же входит. С трудом поворачиваю голову, чтобы увидеть знакомую седую бороду.

Сейчас, в отличие от первой встречи, Анатолий Викторович принарядился. Накрутил на голову что-то вроде чалмы, переоделся в широкие светлые одежды, мало чего общего имеющие со стандартным деловым стилем, который тут повсеместно принят.

— А я сразу догадалась, что вы малость не от мира сего, — сообщаю вместо приветствия.

Преподаватель загадочно улыбается:

— Все мы слегка не от этого мира, а от своего собственного… Как поживаете, курсант Иванова? Приятно видеть вас в добром здравии.

— Скорее, в недобром, — усмехаюсь. — Но это мелочи. Слышала, со всеми членами вашей группы порядок.

Старикан благодушно кивает и степенно усаживается на уже опробованную ректором табуретку.

— Всем нам очень повезло, — произносит серьёзно. — Получись всё хоть немного по-другому, жертв среди курсантов и мирного населения было бы не избежать.

— Всё было настолько страшно? — хмурюсь.

Послушать ректора — так тут вообще тишь, гладь и благодать была. И чего это я, дурёха, в лазарете валяюсь? На ровном месте споткнулась, не иначе.

Викторович прищуривается:

— Вы, курсант, слышали название того устройства, которое так легкомысленно разломали?

— Пространственная нема… — пытаюсь вспомнить.

— Нематода, — любезно подсказывает преподаватель. — В нашей реальности есть такие черви-паразиты, внешне напоминающие нити. Вбуравливаются в жертву и питаются её жизненной силой.

Тут же вспоминаются торчащие из «картошки» шевелящиеся отростки, проникающие сквозь пространство.

— Но ведь там были не только черви…

Препод кивает:

— Мы ещё не решили, как учитывать того пришельца. Считать ли его за единый искусственный организм или подразделять на транспортную основу или проникающий элемент…

— Это не важно, — хмурюсь я. — Кому и зачем потребовалось доставлять сюда такую гадость? Вот в чём вопрос…

Анатолий Викторович хитро улыбается в бороду:

— Для настолько… эм… суетливой особы вы задаёте удивительно верные вопросы, курсант.

Это он меня сейчас так ненавязчиво дурой обозвал?

— Ну спасибо, — бурчу сердито.

Преподаватель наклоняется поближе и понижает голос до шёпота:

— Публично обсуждать эту тему в настоящий момент запрещено. Якобы — по богословским причинам. Специальный указ императора доставили почти сразу после локализации вторжения.

— Только вторжением его называть запретили, — фыркаю. — Учения, у них, видите ли.

Анатолий Викторович скорбно кивает.

А я вдруг понимаю, почему он пришёл ко мне. Проведать? Не смешите. Просто поговорить о происшествии он сейчас может лишь с его непосредственным участником. И моя кандидатура на роль собеседника подходит ему лучше всего.

Не ребёнок и не любимчик ректора, уже неплохо. Выбора-то всё равно нету.

— Хотите расскажу о том, что видела, когда была наверху? — расщедриваюсь неожиданно, даже для самой себя. — Вдруг вам для исследований надо…

— О! — аж подскакивает Викторович. — Прошу покорнейше!

Следующие полчаса или час он в прямом смысле меня допрашивает, докапываясь до мельчайших нюансов.

А я думаю, что и вправду дура. Жалостливая!

Наконец поток вопросов заканчивается, а меня окончательно смаривает. Препод сердечно благодарит и быстренько сбегает. Туда ему и дорога.

Наконец-то можно отдохнуть.

Не знаю, сколько времени получается поспать. Ощущение чужого присутствия действует не хуже ушата ледяной воды.

Распахиваю глаза — и вижу, что надо мной склоняется тёмная фигура.

Ни рукой, ни ногой двинуть не получается. Про опцию «орать» я успешно забываю. Только хлипкое теневое щупальце встаёт на мою защиту.

Пришелец получает им по лбу, басовито вскрикивает и отшатывается.

Будешь знать, как нарушать больничный покой!

— Ты чего творишь? — спрашивает обиженно. — Я ж просто разбудить хотел.

То ли в комнате, то ли в моих глазах постепенно светлеет. Теперь я узнаю своего дорогого гостя.

— Пров? — кажется, наша с ним стычка случилась когда-то в прошлой жизни. — А ты чего здесь?..

Но по его виду уже понятно — чего. Одна больничная пижамка чего стоит.

— Да так, прилетело малость, — он с трудом усаживается на табуретку. — Меня завтра выписывают. Вот и зашёл…

Он надолго замолкает.

А меня аж любопытство разбирает, чего ему от меня надобно. Да и спокойный он какой-то, непривычно даже. Где напыщенный аристократ, который бахвалился своей магией и порицал жалких простолюдинов?

Сейчас передо мной сидит обычный парень, впервые вкусивший горечь поражения.

— Что, тяжело пришлось? — прерываю затянувшееся молчание.

Пров невесело усмехается:

— Да уж не труднее, чем некоторым. Слышал, это благодаря тебе всё прекратилось.

— Каждый внёс свой вклад, — чуть качаю головой. — Ребята-первокурсники сами сдерживали целую ораву монстров! Из них определённо выйдет толк.

Мы снова молчим, будто собираясь с мыслями. Пров, кажется, даже уходить отсюда не собирается. Так и хочется встряхнуть его как следует и узнать наконец, чего припёрся.

— Знаешь, — вдруг начинает он, когда я уже собираюсь снова задрёмывать. — Ты была права.

— Конечно, — отзываюсь сразу. — А в чём?

— В том, что тогда над нами посмеялась. Мы и правда были…

— Неразумными детьми, — соглашаюсь. — Но теперь-то всё по-другому?

Он усмехается, качая головой:

— Не уверен. В обучении и на тренировках всё было по-другому. А когда враги оказались перед нами…

— Ты мало что смог сделать, — слегка шевелю ладонью, будто отмахиваясь. — Для твоего возраста это нормально.

— Если б не Гирш, нас бы смели в первые секунды, — Пров будто меня не слышит, погружаясь в воспоминания. — Он держал защиту до конца. А теперь лежит в реанимации. Единственный, кто сильно пострадал из нашей группы.

Парень прикладывает ручищи ко лбу, закрывая лицо.

— И я думаю, — теперь его голос звучит глухо. — А смог бы я сделать то же самое? Вот так держаться до самого конца? И что-то мне подсказывает, что нет…

Надо же, бедняга. Вот правда, без сарказма.

У многих в жизни бывает такой момент. Когда ты понимаешь: то, что ты о себе надумал, — полная ерунда. Ты не самый крутой. Не самый умный. И сам виноват в своих бедах.

Именно в такой момент тебе обязательно кто-то должен сказать.

— Ну заплачь.

Пров отнимает руки от лица и непонимающе хмурится:

— Что?

— А что? — усмехаюсь. — Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Рыдай.

Его лицо кривится, будто он и впрямь собирается выполнить моё требование.

— Какая же ты… — произносит он неприязненно.

— Не важно, какая я, — смотрю на него пристально. — Важно, кто ты. Бедный малыш, который бежал и поранился. Или взрослый мужик, который решает проблему. Если первый — плачь. Если второй…

— Даже не думал! — вскидывается парень. В его глазах пылает гнев. — Я просто хотел… Хотел…

— Пожаловаться.

— Нет!

— Да. И чтобы тебе кто-то сказал, что ты молодец. И всё сделал правильно. Только я такого не скажу.

— Мне и не надо!

— Не скажу, потому что сама без понятия, что правильно, а что нет, — чуть повышаю голос. — Может, нужно было подождать, пока всё само собой рассосётся. А я влезла и вот теперь тут кукую.

Гнев Прова чуть сникает, уступая место рациональности.

— А может, если б не влезла, тут бы до самой столицы ни одного живого человека не осталось, — вздыхаю. — Как угадать? Да никак. Выжил — молодец, возьми с полки пирожок. Помер… Ну, бывает. Тебе уже без разницы, пусть другие стараются.

Молчу с полминуты, затем с трудом показываю ему большой палец:

— Ты молодец, что сумел выжить, Пров. Улучшай свои навыки дальше — выживешь с ещё большей долей вероятности.

Некоторое время парень таращится на меня, будто не знает, смеяться ему или ругаться. Наконец всё же усмехается:

— Злыдня.

— Она самая, — соглашаюсь. — И я по-прежнему нацелена на то, чтобы стать лучшим курсантом нашего выпуска.

— Перебьёшься.

Развожу ладонями, потому что руки по-прежнему не поднимаются:

— Ну, шансов у меня побольше, чем у некоторых. По количеству полученного урона в единицу времени я уже точно уделала всех в этой академии. Включая ректора.

Пров замирает с открытым ртом, затем начинает ржать.

— Это не то, чем нужно гордиться, — произносит сквозь смех.

— Мне без разницы, — посмеиваюсь и я. — Чем хочу, тем гордиться и буду. Мне для этого великая родословная или выдающиеся способности не нужны.

— Ладно, — щедро разрешает собеседник. — Гордись, пока можешь. Скоро запоёшь по-другому.

— Посмотрим.

Какое-то время мы пялимся друг на друга. Затем Пров протягивает раскрытую ладонь:

— Приношу свои извинения. Был не прав.

С трудом пожимаю кончики его пальцев:

— Извинения приняты. Теперь будем соревноваться по-честному.

— Спасибо, — в его голосе отчего-то слышится самая настоящая признательность. Аж неловко как-то.

Наверное, ему тоже не по себе. Потому что после этого он быстро отправляется восвояси.

А я снова могу отдохнуть. Но перед этим…

— Эй! — насколько возможно громко произношу в сторону двери. — Есть там ещё посетители? Заходите все скопом, а то задолбали…

Дверь послушно открывается.

— Кроме меня больше никого не осталось, — насмешливо произносит знакомый голос.

— Да у меня сегодня день рождения, — отвечаю мрачно, стоит мне узнать вошедшего.