Стальная Вера

Глава 22. Ломай её полностью

— Неплохо устроились, курсант Иванова, — ухмыляется до омерзения бодрый Нефёдов, подходя поближе. — Я бы даже сказал, что окружающая обстановка вам к лицу.

Мрачно взираю, как он тоже усаживается на многострадальную табуретку. Нету ей покоя сегодня, ой, нету…

— Вы так говорите, будто это что-то хорошее, — отвечаю в тон.

В зелёных глазах Григория Фёдоровича плещется подозрительная и неуместная радость. Он там что, накидаться успел что ли?

— Во всём можно найти свои плюсы и минусы, — произносит он назидательно. — Вы серьёзно пострадали, но получили возможность как следует поразмыслить над своим поведением. Или даже призванием, если хотите.

— Не хочу, — прикрываю глаза. — Что поведение, что призвание для меня ясны предельно. А вот зачем вы явились отчитывать больного человека…

— Похоже, что отчитываю? — невежливо прерывает он. — Нет-нет. Ни в коем случае. Наоборот, я весьма счастлив. Ведь именно здесь тьма воссияла особенно ярко.

Интересно, как можно прогнать несущего бред посетителя, если сама пластом валяешься на больничной койке? Кто их всех вообще ко мне пускает?!

— Надо же, — усмехаюсь. — А ведь поначалу вы мне даже понравились.

— Правда? — не замечает сарказма кудрявый. — Видимо, тогда с тобой говорила внутренняя тьма.

Точно, накидался.

— Никто со мной не разговаривает, — терпеливо, будто маленькому, объясняю я. — Ни тьма, ни свет, ни этот ваш Перун. Даже голос разума не всегда долетает, чего уж.

Нефëдов согласно кивает:

— Это хорошо, очень хорошо, — он с жадным любопытством пялится на меня. — А что насчëт Владычицы тьмы? Еë вы слышите, курсант?

Так. Похоже, кому-то напекло голову. Или сие есть печальные последствия вторжения? Посттравматический синдром, все дела…

— Слышу-слышу, — с трудом киваю. — Она говорит, что посетителям пора на выход, а мне — на боковую. Ругается — жуть.

Григорий Фëдорович секунду недоумëнно хмурится, затем светлеет лицом:

— Шутите, курсант?

— А что ещë делать? — вздыхаю. — Не всерьёз же воспринимать.

Озабоченное выражение возвращается на физиономию преподавателя. Кажется мой ответ ему совсем не нравится.

— Странно, — будто жалуется он кому-то невидимому. — Я рассчитывал на большее понимание. — Разве наследники не должны… Ладно. Попробуем по-другому.

И обращается уже ко мне:

— Скажите, курсант Иванова, как вы относитесь к господину нашему Перуну?

— Никак, — отзываюсь без заминки. — Я с вашей мифологией не очень-то знакома.

Вот прошлая хозяйка моего тела — та была довольно набожной. Хотя учиться она явно не любила: даже по интересной ей теме в памяти информации почти не сохранилось.

Преподаватель улыбается, будто смакует то, что я сказала.

— Мифология, — произносит он, словно катает слово на языке. — Мне нравится. В таком случае я хочу сделать вам предложение, курсант.

— Замуж не пойду, — сообщаю сердито. — Я ещё даже не решила, как к вам относиться.

Григорий Фёдорович смеётся:

— Что вы, предложение исключительно делового характера. Дело в том, что один мой знакомый собирает вокруг себя талантливых людей. Не хотите ли к нему присоединиться?

Вот честно — лучше б замуж позвал. Потому что деловые предложения так точно не делаются!

— К товарищу, которого в глаза не видела? — усмехаюсь. — Конечно, хочу! Ведь он точно замечательный человек — его ж порекомендовал сам Нефёдов. Которого я второй день знаю.

Во время моей речи преподаватель смотрит так, будто не может понять: я всё-таки согласилась или нет. Потом, однако, склоняется в пользу последнего.

— Возможно, мне удастся вас переубедить, — не сдаётся он всё-таки. — Вы же понимаете, что грядёт новый передел? Самое время выбрать правильную сторону.

Ага, конечно. Ясное дело, твою.

Ой, как удобно.

— Колесо истории завершает оборот и скоро выйдет на следующий круг, — продолжает Григорий вдохновенно. — Старому порядку давно пора на покой. А тем, в чьих руках может оказаться всемогущество, лучше держаться вместе.

— И? — мне аж интересно, в какой момент он перейдëт к космолëтам, бороздящим просторы Большого театра.

— Подробности я могу сообщить только после получения согласия, — кажется, даже глаза препода слегка светятся. — Подумайте как следует. Человеку низкого происхождения пробиться наверх практически нереально, будь он хоть трижды великий маг. Такую систему, как наша, надо ломать полностью. Тем более, скоро представится такая возможность…

Теперь видно точно: светятся. Пылают осознанием своей исключительности.

Ну точно, предложение, от которого нельзя отказаться.

Вот только мне такое совсем не по душе. Переделывать мир? Ломать систему? Ха! Да ты пополам согнёшься от одной мысли об этом.

К тому же я всегда считала, что изменения должны происходить постепенно. Тогда их проще понять, принять и простить того, кто это всё организовал.

А ещё меня терзают смутные сомнения.

Никогда не думала, что в такие «тайные лажи» людей набирают чуть не с улицы. Тыкают пальцем в первого попавшегося лоха — и рассказывают, какой он со всех сторон прекрасный и избранный.

Лоха. Вот именно.

Наверное, Григорий Фёдорович читает что-то на моём лице.

— Вы, вероятно, думаете, что я вас обманываю, — качает он головой со скорбным видом. — Но ваши представления проистекают из ложного убеждения в том, что помимо Перуна весомых сил в этом мире нет. Это не так. Позвольте привести несколько аргументов…

Смотрю, как он разглагольствует, пропуская бессмысленную для себя информацию мимо ушей.

И всё же. Почему он пришёл именно ко мне? Что-то же послужило причиной! На ум приходят только события в оранжерее. О которых, видимо, уже все давно в курсе.

Или Нефёдов за мной шпионил.

— Ладно, — прерываю разговорчивого препода. — У меня уже уши болят. Но я честно подумаю над вашим предложением. Расскажите лучше, где вы были во время недавнего вторжения. Трудно пришлось?

Григорий чуть заметно вздрагивает и замолкает.

А смотрит так, будто убить готов.

Эй, полегче, приятель! Я ж просто спросила…

— Вторжения? — голос преподавателя становится скрипучим. — Ну, я бы это вторжением не назвал.

Ага, конечно. Штука, которая переместила целую оранжерею в параллельную реальность, просто погулять вышла.

— Почему?

Кудрявый ненадолго задумывается.

— Не кажется ли вам несправедливым, курсант, — произносит он, будто взвешивая каждое слово, — разделение нашего плана реальности с божественным?

Хмурюсь:

— Не кажется. Я вообще, если честно, об этом не думала.

Взгляд Нефёдова улетает куда-то вдаль.

— А вот мне — кажется, — произносит он так, будто сам с собой разговаривает. — Ведь много лет назад никакого раздела в помине не было. Боги и духи свободно бродили по нашим городам, а искатели приключений могли заглянуть в гости к самому Перуну.

— На ужин? — усмехаюсь. — И хорошо, что разделили, как по мне. Иначе была бы между нами резня не на жизнь, а на смерть.

Григорий Фёдорович зыркает недовольно:

— А я уверен, что мы многое могли бы дать друг другу. Но благодаря Перуну больше такой возможности нет.

— Дать? — не будь мне так худо, я бы посмеялась. — По башке если только. Идеалист вы, господин Нефёдов. Непуганный. А ещё преподаватель.

— А вы слишком невежественны и невежливы для своего возраста, Иванова, — теперь препод начинает сердиться. — Будто с луны свалились.

— И воспитывали меня лунные зайцы, — поддакиваю. Ну, в целом-то он прав, конечно. В том мире я форменный неуч. — Вот только даже мне понятно, что жить вместе с богами — так себе идея. Конкуренцию не выдержим.

— И это будет справедливо! — Нефёдов с чувством тычет в мою сторону пальцем. — Лишь достойные могут жить рядом с богами…

С трудом подавляю желание стукнуть себя по лбу. А лучше бы — вошедшего в раж преподавателя. Просто диву даёшься, какую ересь способны иной раз нести казалось бы образованные люди.

— Почему каждый, кто рассуждает о подобном, — прерываю болтовню преподавателя, — так уверен, что сам окажется этим достойным? Чем же вы, Григорий Фёдорович, лучше распоследнего здешнего первокурсника? Если не считать ваше раздутое самомнение, конечно. Оно-то у вас вне конкуренции…

До собеседника наконец доходит, что ситуацию мы с ним оцениваем со слишком разных точек зрения. Он поднимается с табурета, глядя на меня с нескрываемым презрением.

— Я в вас ошибся, Иванова, — чуть не выплёвывает он. — Ведь поначалу вы показались мне более разумной. Жаль, что выдающиеся способности не идут рука об руку с умственным развитием.

— Как с языка сняли, — хмыкаю. — То же самое могу сказать и о вас.

Нефёдов поджимает губы, будто удерживая рвущиеся наружу слова. Наблюдаю за его страданиями с усмешкой.

— Но над выбором правильной стороны всё же подумайте, курсант, — наконец он берёт себя в руки. — Ведь однажды настанет день, который…

Дверь распахивается, с грохотом ударяя о стену. Препод чуть не подпрыгивает, поворачиваясь ко входу.

А в палату тем временем вплывает дородная тётечка в белом халате и со штативом для капельницы наперевес.

— Вы меня, конечно, извините, господин Нефёдов, — с суровым видом произносит женщина. — Но уж больно долго вы тут рассусоливаете. Говорила же: пятнадцать минут, не более.

Ого, посетителей даже кто-то контролирует. Лучше бы вообще никого не пускали, чесслово. Ну, кроме Ярика. И ещё Марка, так уж и быть.

Пафос скатывается с преподавателя, как с гуся вода. Сейчас он выглядит растерянным, будто это не он, а кто-то другой совсем недавно призывал меня примкнуть к естественному отбору.

— Прошу прощения, — бормочет он. — Виноват.

Женщина заговорщически подмигивает.

— Да понимаю-понимаю, дело молодое, — улыбается она. И тут же сердито хмурит брови-ниточки. — Но только чтоб не в мою смену, Григорий Фёдорович! Смекаете?

— Смекаю, — улыбается препод, разом становясь почти похожим на нормального человека. И поворачивается ко мне. — Остальное обсудим после вашего выздоровления, Иванова. Рекомендую как следует всё обдумать.

— У нас с этим типом нет ничего общего, — зачем-то объясняю я после того, как дверь за Нефёдовым захлопывается. — Никогда не было и не будет.

— Ой, да ладно, — отмахивается дама. — Хороший мужик ведь, надо брать. Была б я в твоём возрасте…

Ага, отличный. С прибабахом только. Но об этом, наверное, всем подряд лучше не рассказывать. И смотреть в оба.

Пока женщина занимается своими прямыми обязанностями, мы знакомимся. Она оказывается моей тёзкой, что мигом превращает меня в её глазах чуть ли не в родственницу.

Которую обязательно надо за кого-то просватать!

Я поочерёдно выслушиваю похвалы в адрес Григория Фёдоровича, Гирша, других неизвестных мне преподавателей. Даже ректора не забыла!

В какой-то момент её бубнёж меня смаривает. И этот бесконечный день наконец завершается.

Несколько дней я прилежно лечусь. В основном отсыпаюсь и получаю капельницы. Даже есть мне разрешают лишь на второй день и только кашу.

Больничный покой разбавляют визиты Ярослава. Он рассказывает об интересных уроках и новых друзьях. Пережитое в оранжерее здорово сплотило ребят. Теперь об их с Яриком разнице в возрасте можно не волноваться.

Иногда вместе с братом забегает Марк. Дважды заходит Пров. Один раз — ректор.

И только Влада я больше не вижу.

И отчего-то это люто раздражает.

Хотя бы ради приличия-то мог заглянуть!

Силы начинают возвращаться на третий день, на следующий — я уже могу понемногу ходить.

А спустя девять дней наконец возвращаюсь к обычной жизни.

В столовой за завтракам на нас с братом откровенно пялятся. Хотя, может, это из-за тройной порции мяса, которую я себе заказала.

Ну а что? Верочка — растущий организм, ей, в смысле мне, нужно кушать много и вкусно.

А потом я в полном благодушии топаю на первое занятие — там какое-то богословие, ничего интересного. И вижу впереди знакомую фигуру. Влад Рудин по-прежнему игнорирует принятую в академии форму одежды.

Я прибавляю ход, насколько возможно. Он тут же оглядывается, будто почуяв моё присутствие.

И тоже ускоряется?!

Ах так! Решил сбежать от бедного больного человека. Наивный.

Теневые щупальца у меня всё равно шустрее.

Резко подсекаю его и, пока он восстанавливает равновесие, подхожу вплотную.

— Как ты мог, Владик?! — вопрошаю патетически, привлекая всеобщее внимание. — После всего, что между нами было?!