Степкина правда

Рано утром меня разбудил человек в ушанке. Я никак не мог сообразить, где я и что это за человек, пока он сам не назвался связным и не напомнил мне о поездке.

Лошади с партизанской почтой уже ждали нас. Я уселся в седло и тут же чуть не свалился: лошадь дернула, а я потерял опору и пополз вниз.

— Хорош наездник, — засмеялся комиссар, удержав лошадь. — Доедете?

— Доеду! — ответил я уверенно и даже дал коню шпоры. И снова чуть не вылетел из седла.

Ехали мы полянами, перелесками и таким дремучим лесом, где можно было проезжать только друг за другом, да и то все время пригибаясь к луке, чтобы не оставить на сучке шапку или голову.

К вечеру следующего дня нас задержал дозор «Черной Бороды» и доставил в штаб отряда. Сердце мое отчаянно забилось. Нас привели к гладко выбритому человеку в треухе и немецкой куртке. Незнакомец поднял на нас глаза и сердито спросил:

— Кто такие?

Связной назвал себя и передал почту. И, пока человек в треухе распутывал бечеву, я, наблюдая за ним, уже каялся, что ради безумной надежды встретить кого-нибудь из друзей детства отстал от самолета.

— А этот товарищ, — связной показал на меня, — корреспондент фронтовой газеты. Приказано его к вам доставить.

— С фронта? — удивился человек в треухе. — Так какого же черта вы молчите, товарищ… товарищ старший лейтенант! — Он только сейчас внимательно разглядел и меня и мои погоны. — Садитесь, рассказывайте, что там на Большой земле?..

— Давно ли вы командир отряда? — спросил я в свою очередь.

Человек в треухе покачал головой.

— Я не командир. Я начальник штаба. А командир будет сегодня к вечеру. Он сейчас в разведке.

И снова застучало, забилось сердце. Значит, надежда еще жива!

До вечера я проговорил с начальником штаба, с партизанами и прилег отдохнуть на услужливо постеленном мне тулупе. Но уснуть не пришлось. Меня окликнули и повели к командиру.

Я вошел в землянку, но снова застал в ней только начальника штаба.

— Сейчас придет. Да вы садитесь, товарищ старший лейтенант. Ишь ведь, как вам не терпится, вижу, — сказал он и, натянув покрепче треух, вышел из «штаба».

Я огляделся по сторонам. Топчан накрыт полушубком. Вместо подушки — ватник. Железная печь «буржуйка», два–три табурета и крошечный самодельный столик — вся обстановка…

С шумом распахнулась дверь, и в землянку просунулась непокрытая рыжая голова, а затем появился и весь рослый, обвешанный гранатами, ремнями, патронными лентами…

— Степка!!

— Колька!!

— Дождались, товарищ старший?.. — вошел и начал было начальник штаба и запнулся: два взрослых человека — командир «Черной Бороды» и корреспондент фронтовой газеты — прыгали и орали, как дети:

— Колька!!

— Степка!!

…Тусклым ленивым огоньком светит с бревенчатой стены, закопченной до низкого потолка, висячая лампа. Тесный дощатый столик завален объедками, грязной жестяной посудой, пустыми кружками и целой горой окурков. Уставшие от жарких расспросов и рассказов, хмельные от крепкого трофейного вина и счастья, мы сидим друг против друга и все еще стараемся наглядеться…

Степа (теперь неловко было бы назвать его Степкой) подвел меня к топчану, над которым я еще раньше заметил скрещенные немецкие кинжалы и пистолеты, показал на приколотые под ними фотографии двух бородачей, вырезанные из какой-то газеты.

— Узнаешь?

В одной из них я сразу же узнал Волика. Другое бородатое лицо мне было незнакомо.

— Родной батя Волика, — подсказал Степа.

— Черная Борода?!

— Он самый. Я этот снимок в архивах Пятой Армии[38] раскопал. А тут Волик мне свою «бороду» прислал. С тех самых Ленских приисков, где когда-то твой папаша трудился. Потом война. Потерялись. И вдруг читаю: «Герой Советского Союза Рудых»…

— Волик?! — не удержался я.

— Ведь это что: династия героев! Вот я и послал туда оба снимка…

С минуту мы оба молча вглядывались в газетные снимки.

— Да, ведь я и Яшку Стрижа раскопал! — неожиданно вскричал Степа.

— Яшку! Где?..

— В одном селе. Под Бежицей. Мы туда к немцам в разведку ходили. Ну и встретились…

— Как же?..

— Представь: полицаем устроился! Помнишь, когда их раскулачивали, лавку отняли, Яшка нам с тобой потроха выпустить обещал? А получилось наоборот… Мы его на березе повесили…

— А я Машеньку видел, — в свою очередь немало удивил я друга. И, достав из планшета цветную открытку, протянул ему. — Вот: Маша!

Степины веснушчатые глаза забегали по открытке. Повернул ее обратной стороной, прочел вслух: «Третьяковская государственная галерея. „Ангарские зори“. Мария Рудых».

— Но ведь «Ангарские зори»… — начал было он.

— Мечта Елизара Федоровича, — понял я его с полуслова. — Умер наш друг. В прошлом году умер. А вот мечту его Машенька воплотила…