Там, где пожирают темные сердца

Глава 34

Кристиано

Я тихо захлопываю дверцу машины и осматриваюсь. Мне еще никогда не доводилось бывать в порту Тони Кастеллано, но, черт возьми, стоило приехать сюда раньше. Сразу видно, что за этим местом ухаживают. Дороги чистые, все аккуратно, и рабочие выглядят в основном спокойными и довольными. Только те, чьи взгляды на мгновение скользят в мою сторону, начинают выглядеть напряженными.

Три огромных контейнера выстроены бок о бок. На одной из дверей висит табличка, указывающая, где находится приемная для посетителей. Полагаю, остальные два — это офис Тони и комната отдыха для работников.

Я открываю дверь приемной, и две женщины поднимают головы. Обе постарше, примерно возраста Аллегры, и, похоже, были погружены в работу — до тех пор, пока не увидели мое лицо. Теперь на них написано в основном одно: тревога.

Одна из них встает.

— Мистер Ди Санто... Чем могу помочь?

— Мой брат еще здесь?

— Думаю, да, сэр. Он был на складе у воды, на южной стороне порта. Во всяком случае, он сказал, что направляется туда.

— Я не видела, чтобы он уходил, — говорит вторая, с легкой, почти умоляющей надеждой на лице.

— Спасибо. — Я собираюсь выйти, но замираю на полпути. Хмурюсь, обдумывая что-то, а потом бросаю взгляд на женщин. — Сделайте мне одолжение. Что бы вы ни услышали в ближайшие пятнадцать минут... не звоните охране, ладно?

Обе расширяют глаза.

— Ни в охрану, ни в полицию, ни Тони. И вообще никому. Поняли?

Они кивают, испуганно, но послушно.

Я иду по портовой дороге вниз, к дальнему краю территории. Пешком это занимает минут десять. Честно говоря, мне следовало заложить себе больше времени. Когда я подхожу к складу, то начинаю медленно и тихо обходить его по периметру, пока не слышу голоса изнутри. Я закрываю глаза и позволяю звукам выстроить в голове картину происходящего. Настраиваюсь на три разных голоса, привыкаю к акцентам, а потом сосредотачиваюсь на словах.

Это то, что я умею.

Я слушаю. Я ищу ложь.

Саверо говорит больше всех:

— Тебе не стоит волноваться о том, что с ними будет, когда они окажутся на этом берегу. Я об этом позабочусь, Мигель.

Мигель?

Единственный Мигель, которого я знаю, работает на один из мексиканских картелей. У нашего отца с ним был давний конфликт по поводу нелегальных поставок оружия. Так вот чем занимается Саверо? Он заключает новую сделку по перевозке оружия?

— Все, о чем тебе нужно волноваться, — это погрузка. Насколько надежны контейнеры? В них есть вентиляция? Ну, дышать-то им, я полагаю, все-таки нужно? — Он тихо усмехается, и я прижимаюсь ухом к стене склада.

— Вентиляция не нужна. Их усыпят, и кислорода в контейнерах хватит, чтобы пересечь Атлантику.

О чем черт возьми они говорят? Животные?

— Доверься нам, Саверо. Мы делали это тысячу раз. Умирает пара человек за рейс, но это издержки. Они знают, на что идут.

— Обещай мне, никаких детей.

Слова Саверо разрезают грудь, как лезвие.

— Мертвые дети плохо сказываются на бизнесе.

Я услышал достаточно. Все стало предельно ясно: мой брат, моя плоть и кровь, замешан в сговоре с мексиканцами, чтобы переправлять людей в страну через порт Тони Кастеллано. Теперь полностью понятно, зачем ему был так нужен этот порт.

Многое вдруг встает на свои места.

Именно поэтому Саверо отравил отца, потому что тот что-то заподозрил и не хотел, чтобы он стал доном.

Именно поэтому Саверо хотел убрать меня с дороги, чтобы я не помешал его браку с Трилби. Это должен был быть он, потому что ему нужен был контроль над портом.

Именно поэтому он пытался утопить меня в детстве. И именно поэтому я никогда не чувствовал, что мы с ним по-настоящему близки, потому что он, мать его, настоящий психопат. Сделанные люди и так не святые, но это уже выходит за рамки понятий «морально серого».

— Я постараюсь, Саверо, но, сам понимаешь, иногда кто-то просачивается.

Беззаботный тон с тяжелым акцентом вызывает у меня отвращение. Тошно до подкатывающего кома.

Я вытаскиваю глок из-за пояса и разворачиваюсь, возвращаясь к входу. Дверь, что вполне ожидаемо, закрыта, и, скорее всего, заперта изнутри. У меня два варианта: либо ждать, пока они сами выйдут, либо пробиваться внутрь с боем. В любом случае, преимущество внезапности сейчас на моей стороне.

Я быстро оцениваю обстановку.

Снаружи все слишком открыто, и устраивать мясорубку прямо на глазах у рабочих Кастеллано мне не особенно хочется, даже несмотря на то, что вряд ли кто-то из них святой.

Я поднимаю ствол и направляю его на дверь, затем перекатываю шею. Узлы мышц трещат, и это дает мне странное, тяжелое удовлетворение. И вот тогда я стреляю, выношу дверь к чертовой матери с петель.

Я захожу внутрь склада, и тут же оказываюсь лицом к лицу с тремя пистолетами, направленными прямо мне в голову. Саверо и двое мексиканцев уже поднялись на ноги. Они готовы. Ждали меня.

Я смеюсь:

— А вот и вы все. Ну что ж... — Я убираю глок обратно за пояс и спокойно шагаю вперед. — Что я пропустил?

Глаза Саверо распахнуты. Ну, логично — он был уверен, что я мертв.

К счастью, он не может просто взять и застрелить меня прямо перед Мигелем и его прихвостнем. Если я хоть что-то знаю об этом картеле, а я знаю, так это то, что они не переносят внутренних разборок и предательства. У них старая школа. Кодекс — это кодекс. И если они увидят, как Саверо стреляет в собственного брата, то вся их вера в его верность и честь, какой бы смехотворной она ни была, полетит к черту. А вместе с ней и вся сделка.

Мигель бросает на моего брата раздраженный, недовольный взгляд.

И еще кое-что я знаю об этом картеле, что они терпеть не могут сюрпризов.

— Fratello... — сквозь стиснутые зубы произносит Саверо, убирая пистолет за пояс.

Я подавляю дрожь.

— Вижу, у тебя тут неплохой склад, — говорю я. — Особенно если учесть, о каких поставках я только что слышал.

Двое мексиканцев обмениваются нервным взглядом, но все же опускают оружие.

Я поднимаю руки, показывая, что не собираюсь лезть в драку, и опускаюсь на один из металлических стульев, стоящих в центре помещения. Все трое тоже садятся, но сидят на краешках, словно в любую секунду готовы вскочить.

— Я как раз собирался проводить наших друзей, — выдавливает Саверо. — Пойдем, попрощаемся с ними, а потом я тебя введу в курс.

Я одариваю его широкой улыбкой и снова поднимаюсь. Никто из нас не говорит того, что действительно думает. Но я в этом мире уже десять лет, с тех пор, как начал крутить казино. Я видел все: от идеальных покерфейсов до убогих, читающихся за милю. И сейчас я просто купаюсь в этом неловком напряжении.

— Отлично.

Я жду, пока Мигель и его напарник пройдут мимо. Они все еще сжимают оружие так, что побелели костяшки пальцев.

— Спрячьте пушки, а? — говорю я. — Все-таки порт семейный.

Оба бросают на меня еще один раздраженный взгляд, но делают, как сказано.

Саверо останавливается рядом. Он зол, то ли из-за того, что я влез в его сделку, то ли потому, что, вопреки ожиданиям, я все еще жив.

— Прошу, брат, — говорю я, кивая в сторону выхода.

Саверо не прячет пистолет, но я этого и не ждал. Все, что мне было нужно, хоть малейшее преимущество. И теперь оно у меня есть.

Мы доходим до выхода, и мексиканцы спокойно проходят мимо, оставляя меня и Сава внутри. Я обхватываю брата за шею сзади и со всей силы швыряю его лицом в стену. Его рука взлетает вверх, и я выстреливаю прямо в нее, после чего тут же прижимаю ствол к его виску. Его пистолет с грохотом падает на каменный пол, я поддеваю его носком ботинка и ловлю свободной рукой.

Я не так много тренировался с оружием, как Саверо, но всю дорогу сюда я мысленно готовился именно к этому моменту.

В дверном проеме появляется лицо Мигеля. Ничто так не пробуждает любопытство у мафиози, как звук выстрела.

Я взвожу курок на пистолете Саверо и выпускаю пулю Мигелю прямо в лоб. Когда второй парень из картеля высовывается из-за дверного проема, он получает свою в висок. Оба оседают на пол, как куклы с перерезанными нитями.

На лице Саверо появляется тонкая, мерзкая улыбка.

— Она все-таки выпила воду, да?

— Какую воду? — Я проверяю, подкидывая наживку.

— Ну, с твоей драгоценной бабой явно что-то случилось, а ты почему-то до сих пор жив, так что… — Он пожимает плечами. — Она умерла?

Он щелкает языком, вытягивая последнее слово, и я с такой силой вдавливаю его голову в стену, что по щеке начинает струиться кровь.

— Если ты думаешь, что я скажу тебе хоть что-то об этой женщине, то можешь даже не мечтать, — прошипел я ему в ухо.

Я прижимаю один ствол к его лбу и разворачиваю его лицом ко мне, чтобы он видел только меня. Второй ствол к его горлу.

Улыбка на его лице создана, чтобы меня сломать. Но все, что он получит от меня с этого момента, — только холодная сталь.

— Почему? — говорю я. Это не вопрос. Это, блядь, приказ.

— Почему... что? — губы его изгибаются в злобной ухмылке.

Боже, он собирается играть со мной до самого конца.

Я закатываю глаза.

— С чего бы начать?

А потом бросаю на него такой взгляд, каким смотришь на убийцу, а не на брата.

— Почему ты пытался утопить меня?

Его правая бровь медленно ползет вверх.

— Ты мне не нравился.

Я сжимаю челюсть, так что она хрустит.

— Почему ты пытался меня отравить?

Глаза его сужаются до щелочек.

— Ты мне все еще не нравишься.

И как бы я ни старался, его слова сжимаются вокруг сердца, будто кулак. Я и представить не мог, насколько глубока его ненависть.

— Что я тебе сделал, брат?

Его усмешка становится острее, как нож под кожей.

— Ты родился.

Первый порыв — отшатнуться от шока. Но внутри меня есть голос, который четко говорит: я должен выстрелить хотя бы из одного из этих двух стволов. Не ради себя, я справлюсь с его ненавистью. А ради Трилби.

Я приближаюсь к нему вплотную, впритык к его лицу.

— Я не сделал тебе ничего. Я даже уехал на западное побережье, чтобы не мешать тебе.

— Пока что-то не привлекло твое внимание, верно, fratello?

Я так сильно скрежещу зубами, что, кажется, вот-вот их выплюну.

— Не то чтобы это имело для тебя значение, но я встретил ее первым, fratello.

— На пару ночей раньше, да? — протягивает он лениво. — Мне рассказывали.

Я смеюсь ему прямо в лицо.

— Хуйня. Это было чуть раньше, — отвечаю я уклончиво, но с ударом.

— Какая, к черту, разница? Она была обручена со мной.

— Потому что тебе был нужен порт. А не она.

Он выговаривает каждое слово медленно и отчетливо, чтобы я не пропустил ни одной капли яда:

— Она была залогом. Только для этого, блядь, женщины и нужны.

У меня чешутся пальцы. Я хочу нажать оба спусковых крючка.

— А как насчет отцовской надежды, что я унаследую его дело? — бросаю я с вызовом. — Это же тебе явно не понравилось…

Он смотрит на меня, будто не ожидал, что я решусь сказать это вслух, затем он смеется, мрачно и тихо.

— Как думаешь, почему мы вообще оказались в этой точке? С чего, по-твоему, все началось?

— Не знаю, Саверо. Все, что я знаю — это то, что рассказал мне Аугусто.

Саверо опускает подбородок на дуло пистолета, будто на подушку.

— Этот ублюдок всегда был слишком близок к отцу — себе же во вред. Но позволь мне лопнуть для него этот мыльный пузырь. Я узнал о плане преемственности не от этой крысы. Я узнал его от самого отца.

Что?

Невредимой рукой Саверо постукивает по участку куртки, там, где внутренний карман.

— Отец написал письмо. Тебе.

У меня отвисает челюсть, и я абсолютно уверен, что он именно этого и добивался.

— Там все расписано до мелочей. Как он хочет разделить семью, как она должна работать. Во главе — ты. А я? — Он снова смеется, но в этом смехе больше разочарования, чем злобы. — Меня даже не сочли подходящим на роль капо.

Мое сердце бешено колотится. Отец даже не хотел, чтобы Саверо стал капо? Это должно было ранить. Через пару секунд мои пальцы непроизвольно расслабляются. Я больше не уверен, что смогу нажать на спуск.

Но тут его губы сжимаются в острый, злой изгиб, и я едва узнаю человека перед собой.

— Но я, блядь, показал ему. У меня были наготове сделки, которые удвоили бы наши вложения. И девственница-невеста, которую можно было швырять по комнате всю ночь.

Я издаю глухой, мрачный смешок, и он переводит взгляд прямо на меня.

Я сдерживаю желание сказать, что она уже не девственница. Но она всегда была куда большим, чем просто это, и, если я начну хвастаться, это будет предательством всего, чем она является.

— Ты не достоин ее, — говорю я. — И она уж точно не заслужила такого, как ты.

Его глаза, холодные, как пули, вгрызаются в мои, и я понимаю, что это не может продолжаться. У меня есть более важные места, куда нужно идти, и более важные люди, с кем мне нужно быть.

— Мы могли бы стать легендой, ты и я, — говорю я. И я действительно так думаю. — Но ты был ослеплен своей ненавистью.

Его плечи опускаются.

— Сделай это, Крис.

Я замираю. Он не называл меня Крисом с самого детства, и прошло столько времени, что это имя звучит чуждо. Только сейчас я понимаю, как сильно я все это время жаждал хоть какого-то братского чувства, которое, возможно, когда-то между нами было.

— Не надо… — шепчу я.

Один угол его губ поднимается, но в этом больше грусти, чем злости.

— А если я скажу, что в первую брачную ночь я бы ее изнасиловал, тебе станет легче?

Воздух вырывается из меня. В тот же миг я понимаю, что он просто издевается, провоцирует, хочет, чтобы я закончил. Я уже не понимаю, где верх, где низ. Все, что я знаю — человек, который всю жизнь лгал мне и ненавидел меня, только что сказал, что собирался причинить Трилби худшее из возможного.

Он чувствует, как моя решимость сыпется, и внезапно рвется вперед, выбивая один из пистолетов у меня из рук. Мы оба бросаемся за ним, и я ощущаю, как его колено врезается мне в ребра, выбивая весь воздух из легких. Я перекатываюсь на спину, и в следующую секунду он уже стоит надо мной, его ботинок завис в паре сантиметров от моего лица. Пистолет у него в руке, небрежно, будто он даже не собирается его использовать. Но я всегда был быстрее.

— Подожди... — выдыхаю я, почти умоляя.

Он разворачивает ногу, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я бы полюбил тебя, брат, — шепчу я.

И как только он делает вдох, я взвожу курок и выстреливаю ему в челюсть.

Он с грохотом падает на землю, а я вскакиваю на ноги, чтобы в последний раз взглянуть на умирающее лицо брата. Его губы искажены в злобной усмешке, пока он не испускает последний вздох. И только когда он выдыхает в последний раз, эта гримаса исчезает. Только тогда он начинает выглядеть как человек. Как брат, которым он мог бы быть, если бы не позволил ненависти сожрать себя изнутри.

Я смотрю на него целую минуту, а потом перехожу в режим автопилота. Запихиваю глоки за пояс и тащу внутрь склада тела двух мексиканцев, подальше от глаз портовых рабочих. Поднимаю с пола дверь и прислоняю ее на место, отгораживая мертвые тела от дороги. В конце концов, лучше, чтобы сотрудники Кастеллано не натыкались на расчлененные трупы посреди своего рабочего места. Они заслужили свой ужин, пусть смогут спокойно его съесть.

Я открываю телефон и набираю номер. Такой звонок я не делал уже больше десяти лет, но, как оказалось, это все равно что кататься на велосипеде. Никогда не разучишься.

— Мне нужен чистильщик.

Голос на другом конце провода отвечает.

— Двое, — уточняю я. — Castellano Shipping Co, склад номер семь. И еще один…

Я делаю вдох.

— Один из Ди Санто.

На том конце линии повисает тишина, потом голос говорит:

— Уже едем.

Я вешаю трубку и присаживаюсь на корточки. Затем расстегиваю пиджак Саверо и лезу во внутренний карман. Я наполовину ожидал, что все это окажется ложью, но письмо действительно существует, оно сложенное и потертое. Я убираю его в свой карман, не читая, и начинаю расстегивать его пиджак. Потом разрываю его рубашку.

Вот оно. Герб Ди Санто.

Я помню, как нам было по четырнадцать, и мы сидели часами в тату-салоне в переулке под пристальным взглядом отца, пока символ святости, голубь среди языков пламени, впечатывался в нашу грудь. Волна горя захлестывает меня не по брату, которого я только что потерял, а по брату, которого у меня никогда не было.

Брат, который у меня был, никогда не заслуживал этот герб. Ни при жизни, ни в смерти.

И с этой последней дерзкой мыслью я достаю свой перочинный нож.