Там, где пожирают темные сердца

Глава 2

Трилби

Тошнота поднимается по пищеводу и срывается в унитаз. Я чувствую, как чья-то рука гладит меня между лопаток, а другая придерживает волосы, чтобы они не лезли в лицо. Я прижимаю запястье ко рту, но меня снова выворачивает, и на этот раз выходит еще больше жидкости.

Голова начинает болеть с новой силой, стоит только взглянуть вниз.

Она синяя.

— Уф, Трилби. Что ты вчера пила?

Я тянусь назад и сжимаю руку сестры. Когда в животе уже не остается ничего, что можно было бы выблевать, я соскальзываю с пяток и опускаюсь на пол.

Сера подает мне стакан воды, а потом садится рядом на плитку, скрестив ноги.

— Ты в порядке?

Я качаю головой. Все плывет, и, как ни странно, именно в такие дни мне так даже лучше, чем когда все кристально ясно.

Потому что если ясно, значит, я все помню.

Каждую. Чертову. Деталь.

А я не хочу. Потому что это больно.

Пять лет назад, в этот самый день, я сидела на заднем сиденье маминой машины и смотрела, как ее жестоко убивают прямо у меня на глазах. Тот, кто сказал, что время лечит, никогда не вытирал с лица кровь собственной матери.

— Даже представить не могу, каково это, — тихо говорит Сера. — Снова и снова это переживать.

Я делаю глоток воды и сразу ощущаю, как прохлада успокаивает горло.

Я была старшей из четырех сестер, а Сера — второй по старшинству. Между нами всего год разницы, так что мамино убийство ударило по ней не меньше, чем по мне. Но есть два "но": во-первых, в тот день ее не было рядом, а во-вторых, она вообще не любит об этом говорить, предпочитая закапываться в гороскопы и расклады таро.

Контессе было двенадцать, когда умерла мама, а Бамбалине — десять. Тесс выросла озлобленным подростком, для которого черный цвет стал предпочтительной эстетикой, отвращение — повседневным настроением, а анархия — орудием правосудия. А Бэмби все еще остается ребенком. Милой, доброй, помешанной на пони девочкой, которую воспитывали и оберегали три упрямые сестры и слегка поехавшая тетка.

Я тяжело вздыхаю:

— Я все надеюсь, что со временем видения начнут стираться. Но они не стираются.

Сера наклоняет голову набок:

— Может, когда закончишь колледж, тебе стоит уехать. Переехать в какое-нибудь новое место. Сменить обстановку. Мне кажется, невыносимо жить среди этих улиц и людей, которые постоянно напоминают тебе о маме и о том, что произошло. Я бы ужасно скучала, но если это поможет тебе избавиться от видений, я поддержу тебя на все тысячу процентов.

— Звучит красиво, но папа этого не позволит, — говорю я с обреченным вздохом.

— Поговори с ним, Трилби, — настаивает Сера. — Он же знает, через что ты прошла… и через что до сих пор проходишь. Может, он и согласится. Хотя бы на пару месяцев.

Я качаю головой.

Хотя между нами с Серой всего год разницы, я знаю о папином бизнесе куда больше, чем все остальные в семье. Пусть он официально и не стал членом мафии, но для семьи Ди Санто он надежный и уважаемый партнер. Он владеет Castellano Shipping Co, а это одно из крупнейших портовых предприятий в городе. Ди Санто интересовались им столько, сколько я себя помню.

До маминой смерти я жила в блаженном неведении и даже не подозревала, насколько тесно семейный бизнес связан с мафией. Но потом мне понадобились ответы, и я нашла их в папином кабинете. Оказалось, что мы перевозили далеко не только «пищевые продукты». Разве что ты относишь к ним огнестрел, патроны и кокаин.

— Это слишком опасно. Особенно сейчас, когда Джанни мертв. Папе нужно заново выстраивать отношения с тем, кто придет ему на смену.

Сера гладит моюй ладонь большим пальцем:

— Как думаешь, кто это будет?

Я пожимаю плечами. Я, конечно, не эксперт во всем, что касается мафии, но кое-какие имена я регулярно слышу в папиных разговорах.

— Аугусто Дзанотти? Бенито Бернарди?

Сера морщит нос:

— Разве Бенни Бернарди не их консильери?

Перед глазами всплывает его лицо, все в шрамах, с челюстью, будто вырезанной из железа, и меня передергивает. Формально консильери должен быть советником семьи по юридическим вопросам, но стоит только взглянуть на Бернарди, как становится ясно: он предпочитает решать дела по-своему. И руками.

— Кажется, да. А Аугусто был правой рукой Джанни. Он, скорее всего, и станет новым доном.

— А не его сын, Саверо?

Я не думала о нем. Он вообще не высовывается, я даже не уверена, что смогу узнать его в лицо.

— Может быть, — бормочу я. На самом деле мне плевать.

— Он был здесь вчера, — осторожно говорит Сера, наблюдая за моей реакцией.

— Кто был?

— Саверо Ди Санто.

По коже пробегает ледяная волна. Все волоски встают дыбом.

— Когда?

— Пока ты… ну… была в отключке.

Пульс начинает стучать в ушах, а в животе поселяется тяжелое предчувствие.

— Зачем он приходил?

— Я не знаю. Я попыталась подслушать, но Аллегра прогнала меня. Он пробыл в папином кабинете как минимум час.

— Наверное, дело в порте, — говорю я. — В этом все дело. Там были контракты...

Я не хочу вдаваться в подробности. Не хочу, чтобы Сера переживала за наш семейный бизнес так же, как теперь переживаю я.

— Может, Саверо просто хотел убедиться, что все идет по плану.

— Звучит логично.

Она будто бы немного успокаивается — пока ее брови не сдвигаются на переносице. А этот взгляд у Серы никогда не сулит ничего хорошего.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Прошлой ночью было солнечное затмение.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Астрология — это ее язык. Я не разбираюсь в нем, но уважаю то, как она с его помощью пытается упорядочить хаос вокруг.

— И что это значит?

— Новолуние часто символизирует новое начало, — объясняет она. — А затмение особенно сильное.

— Может, папа заключил какой-то новый контракт, — предполагаю я.

— Хм. Возможно.

Ее взгляд уходит куда-то в сторону.

— Тебе не обязательно сидеть со мной, Сера. Со мной все будет в порядке.

Я знаю, что ей куда больше хочется запереться у себя в комнате, в окружении учебников и колод.

— Точно?

Я сжимаю ее руки:

— Точно. И спасибо тебе.

Она чуть приподнимает подбородок, будто не догадывается, насколько она потрясающая сестра, просто потому, что осталась рядом, пока меня выворачивало наизнанку.

— Правда. Мне очень важно, что ты была здесь.

Сера поднимается с пола и проводит рукой по моим волосам:

— В любое время, Трил. Увидимся за ужином?

— Да, хорошо.

— А теперь марш обратно в кровать, — говорит она с улыбкой. — Тебе явно не помешает еще немного поспать.

Я киваю и смотрю, как за ней закрывается дверь в ванную.

Я еще толком не поднялась на ноги, когда дверь вдруг распахивается. Сера снова появляется на пороге, и на этот раз ее лицо вспыхивает, а глаза расширяются.

— Трилби… Папа хочет видеть тебя у себя в кабинете. Прямо сейчас.

У меня все застревает в горле. Папа никогда не вызывает меня к себе в кабинет.

— Он сказал зачем?

— Нет, но звучит серьезно. И срочно.

Вот дерьмо.

Поверх первой волны похмелья медленно опускается вторая — тяжелая, как туча, набитая дождем. А вдруг я натворила что-то вчера? Я ведь пью, чтобы забыть, а значит, всегда остается риск, что я могла сделать что-нибудь, о чем пожалею.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спрашивает Сера. — Могу постоять у двери… поддержать тебя морально.

Я слабо улыбаюсь:

— Нет, все нормально. Но спасибо, что предложила. Что бы я без тебя делала?

— Скорее всего, то же, что и сейчас, — отвечает она своим мягким голосом. — Ты справляешься со всем сама. У тебя кожа толще, чем у любой из нас.

Может, раньше это и было правдой. Но теперь — уже нет. Сейчас я дважды подумаю, прежде чем сесть в машину. Я по-настоящему боюсь темноты. И мне снятся такие жуткие кошмары, что я уже не помню, когда в последний раз спала всю ночь без пробуждений.

Я лишь надеюсь, что смогу в себе выжать хоть каплю стойкости, потому что чувствую: моя привычка делать вид, что все в порядке, что я справляюсь со всем, что ни случись, — вот-вот укусит меня за задницу.

Через десять минут и три чашки кофе я сижу в папином кабинете. Адвил не подействовал, и моя задница не просто прокушена, она уничтожена на сто процентов, и я не могу дышать.

— Я что?

Папа не двигает ни единым мускулом, но его правый глаз подергивается.

— Ты выходишь замуж.

Его слова снова бьют меня в грудь, как удар кулаком под ребра.

Он отводит взгляд на бумаги на столе. Самый верхний лист украшен гербом, от которого у меня в животе сводит. Летящий голубь в языках пламени. Символ святости.

Символ святого.

Ди Санто.

Он тяжело вздыхает, и этот вздох выдает его настоящие чувства.

— Я знаю, что ты в курсе некоторых моих… партнеров по бизнесу, Трилби.

Я чувствую, как по спине проходит дрожь и постепенно превращается в ледяную жесткость, пока я снова смотрю на герб. С этим изображением нас растили — бояться, без вопросов.

Я медленно поднимаю глаза на отца:

— Да, папа.

Челюсть у него чуть подрагивает.

— Вчера меня навещал Саверо Ди Санто. Он хочет не просто продлить соглашение, которое я заключил с его отцом, чтобы время от времени проводить груз через порт, он хочет узаконить все официально.

Я заставляю себя слушать, хотя мне совсем не нравится, куда все это катится.

— Он хочет получить контрольный пакет порта.

В животе поселяется черная, безысходная тяжесть.

— Но я не думала, что он продается, папа.

Он сглатывает так громко, что я слышу это.

— И не продается. Но Саверо Ди Санто не из тех, кто что-то покупает. Он ищет то, что можно забрать.

— Папа… Я не понимаю.

— Я не могу позволить ему отобрать порт. И я вовсе не питаю иллюзий, Трилби. Сейчас у него под рукой тысячи солдат. Если я попробую сопротивляться, у меня не будет ни единого шанса. А мне нужно обеспечивать семью и защищать тех, кто на меня работает.

Как бы часто я ни сглатывала, пересохшее горло не становится влажнее.

— И? — сиплю я.

— Мы пришли к соглашению. Ты выйдешь за него замуж, чтобы порт остался в нашей семье.

У меня в ушах внезапно звенит, и я с трудом различаю его слова.

— Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за сына Джанни Ди Санто. За сына дона.

— Да, — голос папы звучит жестко и безапелляционно. — Но ты выйдешь замуж не за сына дона, любимая. Ты выйдешь за самого дона.

— Саверо теперь дон? — шепчу я. Голова кружится, а в животе будто раскрылся тяжелый провал.

Я выхожу замуж. За Саверо Ди Санто. За дона мафии.

Я не могу сдержать раздувающиеся ноздри.

— Почему я? — голос срывается на визг. — Я даже не встречалась с ним, папа! Он, наверное, вообще не представляет, кто я такая.

Папа откашливается.

— Он прекрасно знает, кто ты.

— Но он же никогда меня не видел! С какой стати он вообще захотел бы на мне жениться?

Папа подается вперед, и я никогда раньше не видела его таким серьезным.

— Ему нужен порт, Трилби, — в его голосе звучит тяжесть, от которой становится не по себе. — Все до банальности просто. Если бы мы не заключили эту сделку, он бы объявил мне войну. Я потерял бы все, и наш дом, и весь наш бизнес. Он бы нашел способ уничтожить все, что мы строили.

— Это не похоже на то, что сделал бы Джанни, — тихо говорю я.

Печально известный босс мафии был мрачнее черта в плане морали, но он никогда не трогал мою семью, несмотря на то что у папы была одна из крупнейших компаний по импорту и экспорту в Нью-Йорке. Думаю, отчасти дело было в том, что смерть мамы объединила Джанни и папу против общего врага. Мы с мамой оказались втянуты в недоразумение между Ди Санто и бандой Маркези, численно они уступали, но были не менее смертоносны. Я выжила. Мама — нет.

В голосе папы звучит печаль.

— Саверо — это не Джанни. Они не могли бы быть более разными.

Я стараюсь дышать ровно, потому что сейчас совсем не время выдавать свои настоящие чувства, особенно перед папой, который тоже многое пережил и вырастил нас четверых с воспитанием и достоинством.

— Объясни, пожалуйста.

Папа долго смотрит на меня.

— Саверо... страстный.

Обычно такое описание бы насторожило меня, но тон папы намекает, что это не обязательно хорошее качество.

— У него вспыльчивый характер...

Я сразу понимаю, что он подбирает слова с особой осторожностью.

— Женщин это не касается, насколько мне известно, — добавляет он. — Но я слышал, что он бывает слишком импульсивным. Никто не ожидал, что Джанни умрет так рано. Он готовил Саверо к тому, чтобы тот вел себя, как настоящий дон, каким был он сам. Не знаю, насколько он успел продвинуться в этом до своей внезапной смерти, но я точно знаю одно: в мафии Ди Санто сейчас есть те, кто всерьез обеспокоен. Жена — кто-то, кто сможет хоть немного отвлечь его, — возможно, именно то, что нужно Саверо.

Я могу переваривать только по одному ужасу за раз, особенно когда прилагаю все усилия, чтобы сохранять спокойствие ради папы.

— То есть я должна выйти замуж за мужчину, который только что возглавил самую крупную криминальную семью Нью-Йорка, за того, кого не любят его же солдаты и о ком ходят слухи, что он вспыльчив, не потому что он был тайно влюблен в меня много лет, а потому что хочет использовать наш порт для своих преступных делишек?

Челюсть у папы напрягается.

— Хочешь, я тебе озвучу альтернативу?

Мне не нужно, чтобы он озвучивал это вслух. Семья Ди Санто контролирует криминальный мир Нью-Йорка уже три десятка лет. ФБР, возможно, и подрезало крылья большой пятерке, но это лишь расчистило дорогу для нового, более хитроумного и изощренного вида преступности. Теперь преступления совершаются в виде цифрового шпионажа, фальсификации выборов, манипуляций с репутацией и, самого прибыльного направления, онлайн-азартных игр. У семьи Ди Санто теперь столько власти, что их солдаты могут убить любого, кто посмеет им отказать, а федералы и пальцем не тронут их, слишком дорого это обойдется.

Если я осмелюсь отказать дону этой семьи, на кол посадят не только меня, на носу его красивой яхты окажемся все мы, всей семьей, назло и в назидание.

У Джанни Ди Санто и папы было соглашение, но только потому, что так было удобно Джанни. Я как-то рылась в папином кабинете, хотела найти способ подделать себе удостоверение, и случайно наткнулась на бумаги. Четверть всего груза, проходящего через наш порт, принадлежала Джанни. Папа не мог перечить. Он бы просто не выжил, если бы сказал "нет".

Папа смотрит на меня с выражением, которое не оставляет надежд. Все. Конец. Пора смириться.

— Мы позволяем Ди Санто взять порт под контроль, но, скрепив наш союз браком, он формально останется за нашей семьей. Саверо согласился, что мы продолжим управлять им, как и раньше. Никто не потеряет работу. Но прибыль теперь будет делиться пополам.

— То есть он не делает ничего, а получает пятьдесят процентов всего, что зарабатывает наша семья… и меня?

Папа медленно вдыхает. Я вижу, как ему тяжело сохранять самообладание.

— Ты правда думаешь, что я смогу быть счастлива с таким человеком? — тихо спрашиваю я. — Я никогда не смогу его уважать. Или полюбить. Или даже просто терпеть. Мне будет отвратительно жить рядом с ним, папа.

Я видела, как у папы сносило крышу всего один раз, в тот день, когда копы привезли меня домой и сказали, что маму убили. Сейчас будет второй.

Он с грохотом швыряет тяжелую ладонь на стол и так громко орет матом, что мне приходится зажать уши.

— Какой у меня есть выбор, Трилби? Либо так, либо мы теряем все! Ты этого хочешь для нашей семьи? Речь не только о деньгах, нас ждет позор начинать с нуля. Унижение, когда Ди Санто оставят нас без гроша. Никакого колледжа для Тесс и Бэмби, никакой школы гостиничного бизнеса для Серафины. Нам придется продать дом, уволить всех работников. Этого ты добиваешься?

— Н-нет, — заикаюсь я. — Конечно, нет.

Он встает и нависает над столом. Папа никогда не поднимал на нас руку, но одного его взгляда всегда было достаточно, чтобы мы вели себя как надо.

— Видимо, я действительно старшая, — бормочу я. И, конечно же, девственница.

— Дело не только в этом. — Папа кладет обе ладони на стол и наклоняется ко мне. — Твои сестры… они не такие выносливые, как ты.

Я сглатываю. Это давно уже не так, но моя семья упорно отказывается это признавать, или хотя бы заметить.

— С учетом моих связей я ожидал, что каждая из вас выйдет за человека из семьи, но из всех четырех только ты способна справиться с доном. Особенно с таким, как Саверо Ди Санто. — Папа тяжело вздыхает и откидывается в кресле. — Может, ты даже хорошо на него повлияешь.

Я с трудом сдерживаю желание возразить.

— Точнее сказать, я на это рассчитываю. — Он смотрит прямо в глаза, пронзительно. — Саверо нужно хоть какое-то подобие контроля. Иначе я всерьез опасаюсь за жителей Нью-Йорка.

Сердце замирает и начинает биться едва-едва, как будто само его существование поставили под вопрос.

— Я понимаю, что все это тяжело переварить. Иди отдохни. Завтра тебя ему представят.

Кровь окончательно отливает от лица.

— Завтра?

— После похорон.

— Но… мы же не собирались идти на похороны.

Церковь, выбранная для церемонии, слишком мала, чтобы вместить всю семью Джанни, капо, солдат и союзников, поэтому всех, кто не связан с мафией напрямую, отправили наблюдать за процессией с улицы.

— Теперь собираемся, — говорит папа с таким видом, будто наконец-то добился желаемого, но теперь не знает, рад ли этому на самом деле. — Нас посадят внутри, рядом с капо Джанни и их семьями. Это огромная честь.

Груз ответственности сжимает грудную клетку.

— У меня остался только один вопрос.

— Спрашивай.

Я поднимаю взгляд, ресницы отяжелели.

— Почему ты вообще думаешь, что я справлюсь?

Он тяжело вздыхает и меняет позу в кресле, потом наконец по-настоящему смотрит на меня.

— До того как умерла мама, в тебе было столько огня. Ты никогда не вела себя плохо, но ты была смелой, дерзкой, сильной. А после ее смерти… ты словно спряталась. На моих глазах стала уменьшенной версией самой себя.

Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями о стол между нами.

— Я хочу снова увидеть ту бесстрашную, яркую девочку. Я знаю, она все еще в тебе, Трилби. Но ни я, ни Алли, ни твои сестры… никто из нас не смог ее вернуть. А я так хочу, чтобы ты прожила большую, насыщенную жизнь, родная. Может, Саверо именно тот человек, кто поможет тебе вытащить ее наружу.

Когда я сглатываю, в горле становится как будто из картона, поэтому я просто киваю и встаю на дрожащие ноги. Когда я отвечаю, мой голос превращается в шепот.

— Конечно, папа. Я не подведу.