Там, где пожирают темные сердца

Глава 3

Трилби

Черная краска разбрызгивается по холсту, как дождь. Если наклонить голову и прищуриться, она напоминает шквал пуль.

Выхода нет.

Оно пробралось даже в мое искусство.

Образы, что преследуют меня каждую ночь, рано или поздно должны были прорваться в мои картины. Это было неизбежно. Я бы отдала все за одну спокойную ночь, такую, когда я не просыпаюсь от страха, без судорожных вдохов, без этого чувства, будто сна не было вовсе, потому что сны вытянули из меня все силы.

Вчера я отказалась от снотворного, которое предложила Сера, еще одно доказательство того, что она знает о моих измотанных ночах больше, чем делает вид. Я просто не хотела проснуться еще более разбитой, чем обычно. Но после того, как папа сообщил, что я выхожу замуж за одного из Ди Санто, кошмары стали еще мрачнее, еще разрушительнее. Так что, похоже, шутка надо мной удалась.

Я бросаю кисть в банку и сажусь за туалетный столик. Пока растушевываю хайлайтер на скулах, что-то блестит в углу глаза. Я открываю шкатулку с балериной, которую мама подарила мне в детстве, и достаю заколку, которую обычно надеваю лишь раз в год. Россыпи кристаллов сверкают в ладони, будто отблеск света в этом сером море.

Я помню, как впервые увидела эту заколку в маминых волосах. Это была их с папой десятая годовщина свадьбы. Они собирались на ужин, а нас с Серой оставили на попечение папиной сестры, тети Аллегры. Мне было шесть лет. Я умоляла маму разрешить мне когда-нибудь надеть ее. Помню, как она смеялась. Не знаю, действительно ли ее смех звучал как серебряные колокольчики на ветру, но я запомнила его именно так.

Я уже спала, когда они вернулись домой, но утром, едва открыв глаза, первым делом увидела на подушке россыпь кристаллов. Я сжала заколку в своей маленькой ладошке и прижала к сердцу. Тогда, и до сих пор, это была самая дорогая вещь, что у меня есть.

Я подхватываю волосы с одной стороны и закрепляю их заколкой как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь.

Мне не нужно много времени, чтобы дойти до входа. Квартира у меня крошечная, но большего мне и не надо. Ее переоборудовали из гаража, примыкающего к основному дому, незадолго до маминой смерти. Я тогда устроила настоящую истерику, потому что хотела перебраться туда и пережить утрату в одиночестве, и папа просто не смог мне отказать. К тому же это означало, что когда Аллегра переехала к нам, чтобы заботиться о нас с сестрами, она могла занять мою прежнюю комнату.

В отличие от большинства итальянок в нашей общине, Аллегра никогда не выходила замуж и не заводила детей. Зато она всегда была заботливой тетей, пусть и со своей своеобразной манерой проявлять любовь.

Как только я открываю дверь, Аллегра влетает мимо меня, презрительно кривит губу, при виде моего костюма для рисования и размахивая парой отвратительных туфель, которые с видом победителя бросает на пол в моей спальне.

— Трилби, умоляю, переодень этот мешок. Мы выходим через пять минут.

Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться, и снимаю перепачканный краской комбинезон.

— И надень вот это. — Она указывает на туфли и раздраженно фыркает. — Сейчас совсем не время появляться с эффектным опозданием.

Я приподнимаю бровь и бросаю взгляд на бежевые туфельки на низком каблуке. Ни о каком эффекте тут речи быть не может. Только опоздание.

— Я не горю желанием выходить замуж за мафию, — ворчу я, нехотя просовывая ноги в эти уродские туфли.

Она с дерганым движением затягивает ремешок слишком туго.

— Милая, ты выходишь замуж не за мафию. Ты выходишь замуж за одного мужчину.

— Один мужчина, который заодно возглавляет самую крупную криминальную семью Нью-Йорка. — От одной только мысли меня передергивает. Парадоксально, но факт: я, человек, который терпеть не может насилие в любых его проявлениях, теперь должна выйти замуж, возможно, за самый его яркий источник к востоку от Чикаго.

— Ну же, Трилби. — Ее голос натянут, и я понимаю, что начинаю испытывать ее терпение. — Если закидываешь сеть в этом районе, рано или поздно вытащишь кого-нибудь из "семьи".

— Он немного больше, чем просто кто-нибудь, — бурчу я.

Аллегра сверлит меня взглядом, и сочувствие на ее лице медленно превращается в усталую безысходность.

— Мы живем в современном Нью-Йорке, а твой отец — один из самых надежных людей семьи. Брак с мужчиной из Ди Санто был практически предрешен. А выйти замуж за самого дона — это высшая честь.

— И смертный приговор заодно, — добавляю я себе под нос.

— Перестань драматизировать, — отрезает Аллегра, скрещивая руки на груди и выразительно кивая в сторону туфель. — Посмотри на них, ну ведь не такие уж они и страшные, правда?

Я бы с удовольствием поспорила и попыталась отстоять свое право на обувь без вкуса, но ясно одно, что от этих чудовищных каблуков меня уже ничего не спасет.

— Это вообще не в моем стиле.

— Зато стильно, Трилби. Идеально для утонченной жены мафиози. Придется привыкнуть к тому, что ты теперь будешь носить…

— Бежевое? — наклоняю голову, глядя на нее с сомнением.

Аллегра закатывает глаза и отступает на шаг, чтобы оценить всю бежевость моего, видимо, нового жизненного колорита.

— Не вся твоя жизнь будет в нейтральных оттенках, — говорит она, прищурившись. — Сегодня похороны, милая. Сегодня ты будешь в черном.

Она вытаскивает из-за спины наряд, в котором разве что вдова из девятнадцатого века согласилась бы лечь в гроб. Хотя, если подумать, в таком, скорее всего, и хоронили. Платье до середины икры, с расклешенной юбкой из накрахмаленного хлопка и блузкой, застегнутой под самое горло.

Я таращусь на Аллегру, чувствуя, как мои брови медленно ползут к линии роста волос.

— Я не надену это, — вырывается у меня. — Оно ни стильное, ни элегантное.

На секунду она смотрит на меня так, будто я ее ударила. И только тогда до меня доходит, что я ляпнула.

— То есть… когда-то, наверно, это и правда было элегантно и модно, просто… ну… сейчас уже не совсем в тренде. Я не хочу этого брака, но хотя бы хочу чувствовать себя комфортно, чтобы произвести нормальное впечатление. Прости, Аллегра.

Она убирает платье обратно в чехол и ворчит себе под нос что-то вроде «для бабушки было бы самое то».

Я, шаркая в этих ужасных туфлях, плетусь к шкафу и достаю черное кружевное платье в стиле сороковых. Оно тоже до середины икры, но с узкой юбкой-карандашом, приталенным лифом, длинными зауженными рукавами и вырезом в форме сердечка. Скромное, классическое и с тонким налетом сексуальности.

Аллегра медленно окидывает платье взглядом сверху вниз и нехотя кивает.

— Встретимся на улице через пять минут. И прекрати пить кофе… — она бросает сердитый взгляд на наполовину пустую кружку на моем столе. — Он делает зубы желтыми. И не смей опаздывать. Это похороны века, и если придется, я притащу тебя туда голую.

Толпы выстроились по обе стороны улицы, пока мы едем к церкви. Атмосфера вызывает странное беспокойство. Кто-то, проходя мимо, склоняет голову и снимает шляпу в знак уважения, а кто-то, наоборот, поднимает бокал граппы¹ и отплясывает, будто на празднике.

Нью-Йорк не видел таких похорон уже много десятилетий, особенно если речь идет о члене мафии. Я даже замечаю в толпе одного-двух полицейских, которые весело распевают «Песню Тореадора» — любимую арию Джанни Ди Санто из оперы.

У входа в церковь настроение резко меняется, становится куда более сдержанным. Мы молча выходим из машины и поднимаемся по каменным ступеням. Сера тихо берет меня за руку, и мы вместе входим в распахнутые двери. Мужчина в католическом одеянии направляет нас налево и велит сесть в девятый ряд.

— Я думала, это похороны, а не поход в кино, — шепчет Бэмби у меня за спиной.

— А ты не знала? — с ленцой тянет Тесс своим фирменным монотонным голосом. — Это специальный показ «Крестного отца».

Я сжимаю губы и сохраняю вежливое молчание, но прекрасно понимаю, о чем она. Перед нами сплошное море черных костюмов, черных волос и характерных выпуклостей под черными пиджаками, где за поясами спрятаны пистолеты. Здесь и там сидят женщины, уткнувшиеся в платки, их лица скрыты под черными атласными вуалями.

Я пробираюсь вдоль скамьи и устраиваюсь на самом дальнем краю, подальше от всей этой движухи. Так и задумано. Я хочу оставаться незаметной и скрытой как можно дольше.

Взгляд Аллегры, которой досталось место у прохода, я, конечно же, не упускаю.

Папа проходит вперед и обменивается приветствиями с парой человек в черных костюмах. За все эти годы, пока у него было соглашение с Джанни, я неоднократно сталкивалась с людьми из «семьи», но ни один из них не запомнился мне хоть чем-то.

— О, Господи, — шепчет Бэмби, и тут же получает выговор от Аллегры за то, что помянула имя Господа всуе. Она понижает голос до едва слышного. — Это там… тело?

Мы все смотрим в сторону алтаря, где и правда стоит гроб. Одно из преимуществ четырнадцати лет, Бэмби почти не водили на похороны, куда приглашали нашу семью. Так что открытый гроб, вполне понятный шок.

— Конечно тело, — отрезает Аллегра. — Его семья и близкие захотят с ним попрощаться.

Тесс кривится.

— Но обязательно же пялиться на мертвого, чтобы это сделать?

Бэмби тихо издает сдавленный звук, будто сейчас ее вырвет.

— Ты видишь Саверо? — шепчет Сера у меня под ухом.

Я качаю головой:

— Понятия не имею, как он выглядит.

— Ты что, даже не загуглила своего будущего мужа? — спрашивает она, в полном шоке.

— Нет. У меня не было времени.

Хотя на самом деле времени у меня было предостаточно, один из прелестных побочных эффектов бессонницы на фоне ночных кошмаров, но я просто не в силах взглянуть в лицо своему будущему. Пока нет.

Она наклоняется к моему уху:

— Вон он.

Кровь начинает нестабильно пульсировать в венах.

— Где? Как ты узнала?

— Я его загуглила, — шепчет она. — Хочу знать, с кем моя сестра собирается прожить остаток жизни.

— И?

— Вон там. Справа. Папа как раз к нему идет.

Я прищуриваюсь, всматриваясь в мужчину, к которому направляется папа. Когда он останавливается, мой взгляд скользит к высокой фигуре, стройной, но крепкой. Со спины он похож на любого другого мужчину в церкви, разве что чуть выше остальных. Но стоит ему повернуть голову влево, и я замечаю четкие, резкие черты, прямой римский нос, тяжелые надбровные дуги и полные, но чуть опущенные уголки губ. Он не урод, совсем нет, но и сердце мое при этом не начинает биться быстрее. Хотя… я ведь даже не говорила с ним. Вдруг у него ослепительная личность.

— Он… вполне симпатичный, — говорит Сера, но звучит это как-то натянуто.

— Ага, если тебе по вкусу этот типичный итальянский прикид: костюмчик, гель, ботиночки, — бурчу я и закидываю мятную конфету в рот, чтобы не вылетело чего лишнего.

— Хм, — задумывается она. — Ну, он не такой сальный, как некоторые.

Я снова оглядываю черные костюмы вокруг и чуть наклоняю голову, чтобы разглядеть Саверо под другим углом.

— Это он?

Я оборачиваюсь и вижу, как Тесс уставилась на моего будущего мужа. Верхняя губа у нее скривлена, лицо отвернуто, будто она только что увидела нечто отвратительное. Сдерживать эмоции, точно не ее конек.

— Ну спасибо, Тесс, — бормочу я себе под нос, а Сера тут же толкает ее локтем в бок.

— Ай! — Тесс резко разворачивается к нам, а потом ее лицо меняется. — Простите. Я не хотела, чтобы это выражение стало вслух.

— Тебе срочно нужно научиться быть более выразительной, — говорит Сера и наклоняется ко мне. — У него Солнце в Близнецах. Без времени рождения я не могу просчитать остальную карту, но не удивлюсь, если у него где-то там есть Дева.

— Откуда ты это знаешь?

— Умный, сдержанный. Явный перфекционист.

— А у Близнецов, разве, не раздвоение личности? — шепчу я.

Она не успевает ответить, папа с Саверо одновременно поворачиваются и смотрят в нашу сторону. Кровь приливает к лицу, разливаясь жаром от груди до щек. Я и в лучшие времена терпеть не могу быть в центре внимания, но сейчас ощущаю себя как корова на ярмарке — товар, выставленный на продажу.

В глазах Саверо, когда он прищуривается, глядя в мою сторону, нет ни намека на интерес. Только ледяные осколки, скользящие по мне оценивающим взглядом.

— Черт, — бормочу я. — Он вообще может хотя бы сделать вид, что рад жениться на мне?

Сера кладет ладонь мне на руку.

— Не забывай, это похороны его отца. И теперь он глава самой крупной мафиозной семьи Нью-Йорка. У него наверняка куча всего в голове.

Я тяжело вздыхаю. Справедливо. Но легче от этого все равно не становится.

Служба заканчивается куда быстрее, чем мне бы хотелось. Шестеро мужчин, сидевших в первых двух рядах, поднимают черный лакированный гроб с вычурной золотой отделкой и несут его по проходу к выходу. За ними идут, как я предполагаю, настоящие родственники, а не мафиозная «семья».

Я краем глаза смотрю на Саверо, когда он проходит мимо, но его взгляд даже не задерживается на мне. Это заставляет чувствовать себя невидимой и напряженной, будто я стою на краю бездонной ямы, в которую вот-вот провалюсь, и никто меня не вытащит.

Я опускаю глаза, прежде чем проходит остальная часть его семьи. Я пока не готова смотреть им в лицо. После сегодняшнего у меня будет вся жизнь, чтобы их узнать. А сейчас… сейчас я хочу хоть немного еще побыть в неведении.

Папа встает и жестом подзывает Аллегру с сестрами к выходу, а потом переводит на меня полный ожидания взгляд. Он наконец замечает, во что я одета, и по его сдавленному фырканью невозможно понять, одобряет он или нет. Впрочем, неважно, в том платье, которое выбрала Аллегра, я бы просто не выдержала этот день.

— Помни, о чем мы говорили, — строго шепчет он, почти не шевеля губами. — Будь сосредоточенной. Говори только, если к тебе обратились. И всегда будь вежливой и учтивой.

Я тяжело вздыхаю, опустив плечи:

— А разве я бывала другой, папа?

Он берет меня под руку и ведет к выходу, где Саверо разговаривает со священником. За пределами церкви гроб несут через лужайку к кладбищу, где его опустят в землю.

Мы останавливаемся в стороне от прохода и ждем. Папа, возможно, считает это проявлением вежливости, но по мне — это слабость. Меня тошнит от того, как мы уже начинаем ходить на цыпочках вокруг человека, который, по сути, отжимает у нас семейный бизнес.

Наконец, священник кивает в нашу сторону, и Саверо оборачивается. Его взгляд сразу цепляется за меня, скользит вниз, оценивая наряд, а потом медленно поднимается обратно к лицу. Его выражение почти не меняется.

— Синьор Ди Санто, — говорит папа и подталкивает меня вперед. — Познакомьтесь с моей старшей дочерью, Трилби Кастеллано.

— Очень приятно, — произношу я максимально вежливо. — И… примите мои соболезнования.

Мои слова заставляют его на мгновение замереть, и в его глазах вспыхивает тень боли, но так же быстро она исчезает, и он оглядывает меня с головы до ног, как будто я закуска, которую он не заказывал, но все равно съест, хотя и с некоторой неохотой.

— Взаимно, мисс Кастеллано. И… благодарю.

В церкви осталось всего несколько человек, но все они с жадным любопытством наблюдают за нашей натянутой первой встречей. Я чувствую себя неловко и немного подташнивает. Вот он, человек, за которого я выхожу замуж. С которым проведу всю оставшуюся жизнь. От этой мысли у меня внутри все переворачивается.

— Церемония была очень красивой, — говорю я, по привычке пытаясь заполнить неловкую тишину.

— Да, прекрасной, — вторит папа. — Благодарим за приглашение в церковь.

Саверо смотрит на меня со стоическим выражением лица.

— Это было логично. В любом случае нам пришлось бы собрать семьи, чтобы отметить нашу скорую помолвку. Почему бы не убить двух зайцев одним выстрелом?

— Для нас это честь, — говорит папа, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Терпеть не могу видеть, как он угодничает перед этим человеком, зная, что тот делает с нашей семьей.

Саверо пожимает плечами, будто все это пустяк:

— После будет простой фуршет в «Гранд», затем тост в честь моего отца, а потом мы объявим о помолвке.

— Прекрасно, — отвечает папа и похлопывает меня по руке.

Вокруг нас бесшумно снуют фигуры в костюмах, готовясь к следующей части похорон к захоронению. Один из них уже почти прошел мимо, когда Саверо хлопает его по спине. В голове все еще звучат наставления папы, и я не смею отвести взгляд от Саверо — но нечто неземное тянет мое внимание вправо.

Эта самая «спина» поворачивается… и ледяной воздух вспыхивает жаром.

— Fratello², познакомься с моей невестой…

Мне хватает одной секунды, чтобы узнать этого мужчину. И в ту же секунду весь воздух покидает мои легкие.

Я уже видела эти глаза цвета бароло³. В них все еще дрожит тонкая грань между желанием помнить и стремлением забыть, они утопают в синих лагунах и темных, цепких взглядах. Мозг лихорадочно копается в воспоминаниях, пока обрывки не обрушиваются на меня лавиной. Бар «У Джо». Темноволосый незнакомец с взглядом, который жег кожу, и словами, что прощупывали мою душу.

— …Трилби Кастеллано. — Голос Саверо звучит так далеко, будто я пробираюсь к нему по длинному туннелю.

Кажется, с моего лица ушла вся краска. Эти насыщенные, глубокие глаза не выдают ни единой эмоции, пока стыд разливается по венам. В эту секунду я вижу, что он думает. Он смотрит на пьяную. На ту, кто недостойна ни его семьи, ни его брата.

Он поднимает руку:

— Мисс Кастеллано, — протягивает он лениво. — Рад знакомству.

Я моргаю. Мы уже встречались, но он предпочел не упоминать об этом.

— Это Кристиано, мой брат, — говорит Саверо.

Я вкладываю ладонь в руку Кристиано, и он сжимает ее, так крепко, обжигающе, пуская огонь по всей длине моей руки.

— Кристиано, — выдыхаю я. — Очень приятно.

Эти темные, глубокие глаза смотрят на меня безразлично, пока кровь приливает к щекам. Секунды тянутся, а он все не отпускает моей руки. Его кожа греет, как воспоминание, которое не дает забыть, а само ощущение, будто он снова держит меня в объятиях, делает мои кости мягкими.

Я пытаюсь выдернуть руку, но он удерживает ее, и уголок его губ чуть поднимается в едва заметной усмешке. Лишь когда я чувствую, как папин взгляд впивается в нашу сцепку, Кристиано отпускает.

Ладонь тут же становится холодной. Мне уже не хватает тепла его прикосновения.

— Простите, синьор… — к нам пробирается коренастый лысеющий мужчина с беспокойным взглядом. — Церемония вот-вот начнется.

У Саверо подергивается правый глаз, прежде чем он переводит на мужчину взгляд. Его челюсть сжата, как сталь, тело пугающе спокойно. Именно поэтому следующее мгновение заставляет мое сердце остановиться.

— Что я говорил тебе про то, чтобы перебивать меня, Франко?

Мужчина вздрагивает, будто его ударили.

— Я… извините, синьор. Я просто…

Саверо не обращает внимания на его сбивчивое бормотание и продолжает тем же снисходительным тоном:

— А что я особенно не люблю делать?

Франко сглатывает, и, поскольку в церкви воцарилась тишина, я слышу, как движется у него в горле.

— Эм… повторять, синьор?

Он отшатывается назад и натыкается на скамью. Его лицо искажено первобытным страхом.

В одно мгновение Саверо вытаскивает что-то из кармана пиджака. Мой взгляд цепляется за вспышку серебра, прежде чем лезвие вонзается в бок шеи Франко, а затем тянется вниз по груди до самой грудины.

Глаза Франко распахиваются от шока. Он жив, и в то же время его только что распороли.

Мое дыхание сбивается, и я резко сжимаю губы. Я вцепляюсь взглядом в лицо Франко, это единственное место на нем, которое не пульсирует из-под кожи.

Кто-то протягивает Саверо безупречно белый платок, и он вытирает кровь с лезвия, прежде чем снова спрятать его в карман пиджака. Я чувствую, как напряжение пульсирует в теле папы, пока мы оба стоим рядом, словно нежелающие быть свидетелями зрители.

У Франко подгибаются ноги, и деревянная скамья скрипит под его весом. Но прежде чем он успевает осесть на пол, Саверо кладет ладонь ему на горло, вонзает пальцы внутрь, и выдергивает яремную вену.

Наконец я нахожу в себе силы отвести взгляд. Я не поворачиваю голову, что-то внутри подсказывает, что если это испытание, то малейшее движение станет мгновенным провалом. Вместо этого я устремляю взгляд за плечо Саверо. Но я ничего не вижу. Все внимание уходит внутрь, в отчаянную борьбу с подступающими слезами. Перед глазами вспыхивает лицо мамы, и я так сильно кусаю губу, что чувствую вкус крови. Ледяной холод обвивает меня, поднимая дыбом все волосы на теле.

Вдалеке я слышу, как тело Франко с глухим ударом падает на каменный пол, и наконец прекращается хриплое бульканье.

Только когда лицо начинает гореть, я осознаю, что все это время смотрю на Кристиано. Он смотрит в ответ, его поза напряженная, взгляд насыщенный, но прищуренный. Я цепляюсь за этот взгляд, как за спасательный круг, едва замечая, как люди снуют вокруг нас, перешагивая через тело Франко, будто это сбитая на дороге мертвечина.

Я чувствую, как Саверо передает окровавленный платок одному из своих людей, а потом поворачивается к нам с папой.

— Прошу меня извинить. Буду рад видеть вас в отеле.

Я заставляю себя перевести взгляд обратно на своего будущего мужа и игнорирую тошноту, поднимающуюся к горлу и прожигающую грудную клетку изнутри. Он пугающе спокоен, будто вытаскивать органы из еще не до конца мертвых людей для него дело обычное. Даже по воскресеньям.

— Конечно, — отвечает папа хрипло.

Мы оба смотрим ему вслед.

Папина рука стала каменной; он не чувствует на себе обжигающего взгляда Кристиано так, как чувствую я, и что-то внутри подсказывает, что мы хотя бы должны выглядеть так, будто подобное дерьмо для нас дело привычное. Я крепко сжимаю его руку. Почти незаметно.

Папа вдыхает рядом, и я ощущаю, как под его кожей начинает биться кровь, как будто в ответ на угрозу.

— Нам пора, — говорит он. — Рад снова тебя видеть, Кристиано. Ты хорошо выглядишь. И все больше становишься похож на своего отца. Когда мы виделись в последний раз, ты был еще мальчишкой.

Я сильнее сжимаю его руку, чтобы он не начал говорить лишнего.

Я снова смотрю на Кристиано, он натянуто улыбается. Пытаюсь представить его мальчишкой, но острые скулы, четкая линия челюсти и внушительный рост не дают пробиться этому образу. Он слишком... присутствует. Его словно слишком много, как будто само его присутствие окутало меня и заслонило весь свет.

— Не уверен, что это комплимент, но все равно спасибо, — отвечает он гладко. Слишком гладко.

Папа выпрямляется, моментально возвращаясь к своему более официальному облику.

— Что ж, рад был тебя увидеть. Надеюсь, скоро еще поговорим.

Даже сквозь шок я понимаю: папа и правда испытывает симпатию к Кристиано. Я знаю, когда он по-настоящему кого-то любит, а когда просто понимает, что ему лучше любить.

— Это было бы здорово.

Я улавливаю в тоне Кристиано это самое «но» и тут же бросаю на него взгляд. Его глаза окутывают меня взглядом, насыщенным чем-то таким, от чего по телу ползет огонь, от макушки до самых бежевых туфель.

— Но это всего лишь короткий визит. Я не остаюсь.

Сердце опускается где-то на дюйм, наверное, от облегчения. Я понятия не имею, как смогла бы жить под этим пронзительным взглядом, будучи женой его брата. Его больного, бессердечного, убийственного брата.

Что бы сделал Саверо, если бы узнал, что я шаталась по городу одна, пила и болтала с незнакомыми мужчинами? Надеюсь, Кристиано не обмолвится ни словом. Потому что если Саверо способен вырвать человеку горло посреди церкви, на похоронах собственного, мать его, отца, прямо перед своей будущей женой и тестем, и даже глазом не моргнуть... за простое перебивание... у меня просто нет шансов.

Я слышу, как Папа прощается с Кристиано, будто у нас под ногами не валяется труп лысого мужика и не растекается лужа крови. Я не реагирую. Я еще даже не обручена, а уже сытa по горло этими проверками.

Когда мы, одеревеневшие, уходим от церкви, в легкие возвращается кислород, вместе с странным ощущением, будто я что-то забыла.

Она висит у меня на плече. Я проверяю, на месте ли мои солнечные очки. Они у меня на голове. Я разглаживаю платье. Это не помогает. Я чувствую жжение в затылке и надеюсь, что у меня не грипп.

Я поворачиваюсь на импульсе, и все исчезает.

Кристиано стоит на краю круга скорбящих, спиной к ним. Ему нет дела ни до захоронения, что происходит за его спиной, ни до рыдающих женщин по обе стороны.

Он смотрит. Прямо вперед.

На меня.