Танки возвращаются в бой

* * *

Прибалтийская осень уверенно вступала в свои права. Еще недавно сухие колеи проселочных дорог были выутюжены до блеска тысячами автомобильных шин, а на шоссейных трактах позади пробегавших машин вихрились рыжеватые столбы пыли. Теперь же проселки взъерошились, ощетинились комьями непросыхающего грунта, в колеях тускло отсвечивает застоявшаяся вода. Она разлетается тяжелыми брызгами из-под гусениц танков и скатов автомобилей. Колеи становятся глубже и глубже, и вот уже танки начинают утюжить стальным брюхом дорогу. Прорезав ее до глины, выходят на обочину; взмесят обочину, идут в поле, прокладывая зубчатыми траками новые колеи. Теперь по проселку нет пути автомобилям — они пытаются выбраться на ближайшие шоссейки, но и те тоже разбиты. Война прошла по ним тяжелой поступью и проломила покрытие.

А дождь — мелкий, промозглый — сеет без перерыва. Иногда, правда, в разрыве серых, словно свинцовых, туч проглядывает солнце. Но что толку? Оно не сушит, а лишь распаривает почву, глубоко пропитанную осенней влагой. Грязь густеет, двигаться становится все труднее.

Наша армия сосредоточилась в районе Илякяй — Юргайцы и сразу же стала испытывать недостаток боеприпасов, а потом и продовольствия. Автомашины, высланные за грузами на станцию снабжения, не возвращались по нескольку суток. Даже тракторы и танковые тягачи с трудом протаскивали их по разбитым дорогам.

Корпус генерала Панфилова, сосредоточившийся в лесочке, в нескольких километрах северо-восточнее Вайнёде, вынужден был пользоваться для доставки продовольствия и боеприпасов самоходками, а иногда и танками.

На командный пункт армии, разместившийся недалеко от деревни Новосяды, в районе Илякяй, нельзя было добраться даже легковым автотранспортом. В наскоро оборудованные здесь землянки ползла размокшая глина. Проложенные когда-то по луговине дорожки стали труднопроходимыми. Офицеры связи или командиры частей и соединений добирались сюда только пешком, с трудом вытаскивая ноги из вязкой грязи.

Зашел я как-то к командующему армией. В «двухкомнатной» землянке было нестерпимо жарко от раскалившейся железной печурки. Генерал сидел в распахнутом кителе. Лицо его, ставшее бледно-серым, покрывали крупные капли пота. На погонах командарма я впервые увидел третью звездочку: накануне ему сообщили о присвоении звания генерал-полковника.

Сердечно поздравил Вольского и, перейдя на неофициальный тон, сказал:

— Не бережете вы себя, Василий Тимофеевич. Здесь хуже, чем в бане. С потолков капает, со стен течет. А дышать просто нечем.

— Это все Ожогин: палит и палит, — кивнул он в сторону адъютанта, возившегося у железной печурки в соседней комнате. — Ожогин! Откройте дверь. Жарко.

Адъютант открыл дверь и, подмигнув мне, покачал головой.

Через несколько минут генерал, зябко поежившись, крикнул:

— Ожогин, холодновато!

Снова загудела печурка. По землянке пошли волны горячего воздуха.

Я знал, что Вольский тяжело болен: врачи обнаружили туберкулез горла. Он долго лечился в Москве, но болезнь, видимо, продолжала «наступление».

— Зачем сидеть в этой норе, когда рядом населенный пункт с прекрасными рублеными домами, — осторожно посоветовал я. — Там тепло, а главное — сухо. Прикажите протянуть связь. Я сейчас же передам вашу команду майору Сало, и завтра все будет готово...

— Нет, не нужно, — раздраженно сказал он и надолго замолчал.

Когда я вышел из землянки командующего, меня догнал Ожогин:

— Попытайтесь хоть вы на него повлиять, товарищ полковник. Я ничего не могу сделать... У генерала постоянно держится температура. А он по двадцать раз в день приказывает то открыть двери, то подтопить. Так и здорового свалить можно.

— Попробую поговорить, — пообещал я. — Только вряд ли что из этого выйдет...

От командующего я зашел к Синенко. Максим Денисович сидел у горячей печурки, поставив на табурет босые ноги. Мокрые носки и портянки валялись на полу, а рядом стояли грязные болотные сапоги. Серая солдатская шинель с генеральскими фронтовыми погонами висела на гвозде, недалеко от печки. От сукна шел пар.

— Только вошел, — вместо ответа на мое приветствие сказал Синенко. — Благо, что этот транспорт еще не отказывает, — показал он на грязные сапоги.

— А что с машиной, поломалась?

— Вроде и не поломалась, а двигаться не может. В грязи бросил, километрах в двух отсюда. Может, к ночи доберется... Вот так, инженеры. Здорово обеспечили вы армию средствами передвижения! — иронически усмехнулся он.

— А вы, товарищи полководцы, по одежке протягивайте ножки. Зачем лезете в болото, коли нет мокроступов! — парировал я.

— Приказ выполняем, Федор Иванович, а не просто лезем.

— Приказ... Видел я на охоте, Максим Денисович, как шакалы живого буйвола терзали. Было это около озера Кумиси, в Грузии... Буйвол попал в трясину. Там его и сожрали шакалы. Какого великана одолели, когда он стал неподвижным!

— Вот так, Федор Иванович, — откликнулся Синенко, — пока ты притчу рассказывал, я и переобулся. Теперь разговор пойдет веселей.

— Не притча это. Быль. Но между прочим, не о том сейчас речь. Был я только что у Вольского. Плохо он выглядит. Пытался посоветовать ему перебраться в населенный пункт, но не тут-то было. Пропадет Вольский в этой душегубке...

— Я тоже его вчера уговаривал. Не сдается. Давай напустим на него врачей. Может, хоть их послушает?..