Танки возвращаются в бой

* * *

Незаметно пролетели в дороге трое суток. За это время машина прошла более 2000 километров. Перед нами была Москва.

Товарищи из Главного управления ремонта танков быстро обеспечили меня нарядами на агрегаты и запасные части. Выполнил я и все личные поручения, обзвонил семьи боевых друзей, передал приветы, а накануне отъезда навестил семью Вольского. Меня радушно встретила его жена, инженер-майор Татьяна Анатольевна. Увидел я и чудесного малыша — годовалого бутуза Васюрку. Яркий румянец полыхал на пухлых щеках, завитки светло-русых волос спадали на большой, отцовский лоб. Малыш только что проснулся и протирал кулачком глаза. Потом, придерживаясь за перильца кроватки, поднялся на ножки, протянул палец к рамке с фотографией отца и твердо выговорил: «Па-па!..»

На меня пахнуло мирным семейным уютом, и я с грустью подумал, что «папа», больной и переутомленный, так и не выбрался домой и к врачам.

— С Васюркой все хорошо, только простудился, покашливает, — пожаловалась Татьяна Анатольевна. — Вы об этом не говорите Василию Тимофеевичу, а то начнет беспокоиться.

— Обещаю — ни слова, — сказал я и подумал о том, что должен скрывать правду дважды: от жены — состояние мужа, от мужа и отца — состояние сына.

Татьяна Анатольевна с грустью говорила о том, что семейные обстоятельства вынудили ее «окопаться в тылу». И я понимал, что это ей не легко. Знакомы мы были давно. Она окончила нашу академию и на фронт прибыла в звании инженер-капитана. Когда после ранения в Крыму меня назначили в АБТУ Кавказского фронта, Пыжева была помощником по техчасти начальника фронтовой авторемонтной базы. Начальник этой базы капитан Сидоров рассказывал мне тогда:

— Ремонтники народ дошлый, сами знаете... Увидели женщину в защитной гимнастерке, со шпалой в петлице, с пучком светло-русых волос и решили: «Какой из нее помпотех!..» На следующий день предъявили ей для контроля отремонтированный мотоцикл «харлей» без коляски. Тяжелющий, крепкому мужчине с ним, проклятым, впору справиться. Ну, собралась вокруг вся ремонтная бригада — поглядеть, как офицер в юбке станет принимать машину. Некоторые иронически ухмылялись: вот потеха будет!.. А она, как ни в чем ни бывало, внимательно осмотрела мотоцикл, уверенно завела двигатель, по-мужски вскочила в седло и понеслась по узкой тропинке вдоль железной дороги. Минут двадцать гоняла мотоцикл на виду у изумленной бригады. Потом остановилась, ловко подхватила тяжелую машину под седло, поставила на подставку. Подозвала бригадира и стала показывать недоделки. Тот лишь краснел и потел... На другой день подсунули ей грузовой «газик» и тоже получили урок.

— А как теперь? — спросил я.

— Теперь дело другое. Уважают и даже побаиваются...

Татьяна Анатольевна оказала базе неоценимую услугу. Осенью 1942 года, во время отступления наших войск к Черноморскому побережью, она сумела вывести хозяйство базы через все железнодорожные пробки и разрушенные станции. Эта женщина обладала поистине неиссякаемой энергией.

...За время моего короткого отсутствия войска нашей армии вышли на реку Пасарге и форсировали ее, после чего захватили города Грунтенберг, Антикен и подошли к Мартенсдорфу. 25 февраля в районе юго-восточнее Толькемита заняли оборону с задачей: не допустить прорыва немцев у побережья и помешать им выйти на запад через косу Фрише-Нерунг.

Разыскав свое хозяйство, я прежде всего попросил Ирклея подробно рассказать обо всем.

— Немцы дрались очень упорно. Атаки и контратаки — одна за другой. Малахов и Сахно еле сдерживали напор. Реку Пасарге форсировали с боем.

— Какие бригады переправлялись?

— Тридцать вторая танковая Колесникова и пятьдесят третья мотострелковая. У танкистов большая беда: погиб полковник Колесников и ранен комбриг двадцать пятой Станиславский.

Несколько секунд мы оба молчали.

— Война, — со вздохом сказал Ирклей и перевел разговор на другую тему. — Танки уже не ходят, а ползают. Полтора месяца, как говорится, не вылезали из упряжки. В строю — около ста тридцати единиц. Большую часть надо срочно ремонтировать...

28 февраля поступила директива: наша армия, без 10-го танкового корпуса, опять передавалась в распоряжение командующего 2-м Белорусским фронтом. Это означало, что снова предстоит 125-километровый марш. А машины изношены до предела. Казалось, только чудо может сохранить их. И это чудо свершилось. Армия выполнила приказ и в назначенные сроки сосредоточилась в районе Мариенвердер. Правда, 32-я бригада не сразу вышла из боя. Она появилась в расположении корпуса только 3 марта, имея на ходу лишь 5 машин. Оставалась временно в подчинении командующего 48-й армии и мехбригада Михайлова. Теперь наша армия имела в своем составе 76 танков и САУ. Все они требовали или среднего или капитального ремонта.

Блестяще закончилась еще одна битва, проведенная 5-й гвардейской танковой армией. Наступила новая пауза. Сначала непривычная тишина действовала угнетающе. Временами казалось, что жизнь в частях замерла: не слышно пушечных выстрелов и автоматных перестуков, не видно сполохов пожарищ. Только зияющие проемы обгоревших развалин напоминали о том, что здесь недавно прошла война.

В эти дни войска 2-го Белорусского фронта продолжали успешное наступление на север и северо-запад и 4 марта овладели городом Кеслин — важным узлом коммуникаций и мощным опорным пунктом обороны противника на путях из Данцига в Штеттин. После взятия Кеслина советские войска в третий раз вышли на побережье Балтийского моря. Этим самым они отрезали (с суши) Восточную Померанию от Западной и все немецкие группировки от территории остальной Германии. Теперь и войска 2-го Белорусского начали уничтожать прижатых к морю фашистов.

Не отдыхала и наша армия. Жизнь била ключом.

Д. И. Заев метался из части в часть: проводил показные занятия, инструктивные совещания, разборы минувших боев. По решению Военного совета усиленная боевая подготовка рядовых, сержантов, офицеров шла во всей 5-й гвардейской танковой армии. Генералы Синенко и Сидорович обобщали материалы прошедшей операции, составляли разработки для штабных учений и тренировок. Член Военного совета Гришин с начальником политотдела Костылевым готовили встречу с кавалерами ордена Славы и празднование второй годовщины нашей армии.

— Ну, а вам, инженерам, ремонтникам и эвакуаторам, задача известна, — сказал мне Василий Тимофеевич Вольский. — За две недели обновить всю оставшуюся технику и сделать ее вполне боеспособной. Вместе со строевыми смотрами проведем после пятнадцатого марта и смотр материальной части.

Да, мы хорошо знали свою боевую задачу и старались не потерять ни минуты, ни часа. Вечером 6 марта Пустильников уже докладывал план развертывания ремонтных работ.

— У Бочагина шестнадцать укрупненных бригад. Бригадиры те же, что работали в Польше, под Брянском.

Несколько бригад под руководством майора Майорова остались в прежнем районе, чтобы закончить ремонт и помочь сорок седьмой мехбригаде. Остальные завтра же приступают к делу здесь.

— Инженер-майор Гусев тоже создал шесть укрупненных бригад. Часть машин двадцать девятый корпус отремонтирует силами своей базы.

С Пустильниковым мы обо всем договорились и начали было прощаться. Но в это время подъехал подполковник Бочагин. Его лицо освещала довольная улыбка, сам он выглядел подчеркнуто парадным.

— Подождите, Маер Израилевич. У Бочагина определенно хорошие вести, — остановил я Пустильникова. — Не иначе как он уже все закончил в районе Толькемита.

— Никак нет. У меня новость поважнее... — Бочагин вытянулся и официально отрапортовал: — Товарищ гвардии инженер-полковник! Вверенный мне восемьдесят третий армейский ремонтно-восстановительный батальон награжден орденом Красной Звезды. Сообщение только что поступило в штаб тыла.

— От души поздравляю вас и ваших людей. А от того, что новость дошла до вас через штаб тыла, она не стала хуже. Такое событие нужно торжественно отметить. И мы сделаем это, только позднее, после окончания ремонта. А сейчас советую вам и вашему замполиту объехать все бригады и поздравить людей. Тех, кто остался при управлении батальона, соберет и поздравит Пустильников. И тут же, товарищи, за дело. Помните, в нашем распоряжении две недели...

В Пустильникова я верил. Очень серьезный инженер и организатор, не бросающий слов на ветер, он привык к вдумчивому, осмысленному труду на станкостроительном заводе и эти ценные качества принес в армию. Его предложения всегда отличались конкретностью и обоснованностью.

Когда я назвал двухнедельный срок окончания ремонта, Пустильников заметил:

— При такой рассредоточенности за две недели не справимся. — Потом подумал и добавил: — А к двадцать пятому марта сделаем все.

Я не стал «давить» на него, так как знал, что и без этого он приложит все силы и, если сумеет, сделает раньше, чем обещал. Только предупредил, чтобы танки, оставшиеся в подразделениях, не разбирали одновременно: важно сохранить минимум боеготовности.

Пустильников и Бочагин уехали. На следующий день инженеры и техники натянули на себя хрустящие костюмы ТОЗ и присоединились к ремонтным бригадам. Снова, как в декабре под Браньском, мастера меняли двигатели, перебирали коробки передач, снимали башни. Только теперь, к счастью, руки не прилипали к металлу: мартовское солнце хотя и не баловало теплом, но разводить костры и подогревать инструмент не было нужды.

Люди работали молча, напряженно: чувствовали и понимали, что день окончательной победы близится. Ведь о нем, об этом дне, всю войну думал с радостью и надеждой каждый фронтовик. И сейчас тяжелый боевой путь, оставшийся позади, не казался уже таким трудным. Впереди — Берлин!..

В одной из ремонтных бригад я встретил в те дни технолога 83-го батальона инженер-капитана Н. И. Сатарова. Со штангенциркулем в руке он разбирал кучу траков, измерял проушины.

— Не зря копаемся, товарищ полковник, — пояснил Сатаров. — Из четырех гусениц набираем годных траков на одну. Заменим только пальцы, и будет ходить сотни километров.

— Чем вы объясняете, что проушины износились неодинаково?

— Это естественно. Во время боев некогда было заниматься выбраковкой; подбитые звенья заменяли новыми — и снова в строй. Ну а сейчас если выбраковывать с толком, расстановкой, технически грамотно, как положено, тогда процентов двадцать пять траков сумеем к делу приспособить. Ведь это — тонны металла, да еще какого! — воскликнул Сатаров.

— Это верно... А зачем того молодца догола раздели? — показал я на танк, стоявший на стульчаках без ходовой части и агрегатов.

— Приходится менять все, — ответил Сатаров. — Да ничего! Завтра мы из него «человека» сделаем. Пусть повоюет, а силенок до Берлина хватит.

Первые два дня ремонтники создавали задел, а затем стали выпускать по 5–6 машин в сутки. «Пустильников не ошибся, — думал я и прикидывал: — К двадцать пятому или двадцать шестому все работы закончим...»

12 марта состоялась встреча Военного совета армии с кавалерами ордена Славы. Командующий и член Военного совета тепло поздравили их и призвали впредь так же смело и решительно бить врага. А 14-го в большом городском клубе собрались офицеры управлений, соединений и частей, чтобы отметить вторую годовщину славного боевого пути армии. Генерал Гришин в своем докладе подвел итоги этого пути. За два года боев наша гвардейская армия прошла 7400 километров — от советского села Прохоровки до немецкого города Мариенвердера; освободила тысячи населенных пунктов, десятки тысяч узников лагерей смерти; воспитала и вырастила тысячи храбрых, опытных, самоотверженных воинов. Многие из них были удостоены высшей правительственной награды — звания Героя Советского Союза.