Тайны Римского двора

ГЛАВА X РИМСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Несмотря на своё итальянское происхождение, отец Сальви, казалось, совершенно принадлежал к французской колонии, которую основали в Риме искусство и политика; он сделался завсегдатаем во французском посольстве, и хотя по обычаю в приходе Святого Людовика всегда были французские священники, это не помешало его назначению в их число. Правда, он служил безвозмездно и единственное, что давала ему церковь, это была возможность оказывать благодеяния и помощь ближним.

Донна Олимпия, так сильно упавшая духом после неблагоприятного ей поворота фортуны, с помощью искусных происков почти успела восстановить своё исчезнувшее было влияние.

Чтобы удалиться из Рима, она ловко пустила слух, что отправляется в Венецианскую область, для того чтобы вступить во владение значительным наследством.

Это мнимое приращение богатства должно было оправдать её, если бы вдруг понадобилось обнаружить то состояние, которое она приобрела тёмными путями и которое сумела припрятать.

Она слишком хорошо знала свет и особенно римское общество, в котором так долго играла значительную роль, чтобы быть уверенной, что роскошь её новой жизни заставит всех забыть её прежние безобразия.

После годового отсутствия донна Олимпия вернулась в Рим и тотчас же стала показывать себя совсем иной, чем была прежде. Она остереглась ханжества и лицемерия, которые пускала в ход в начале свой деятельности, и старалась выказывать лишь скромное усердие, которое было далеко от прежнего рвения, доставлявшего ей столько интриг и столько удовольствия. Ловкая графиня сумела составить себе положение, одинаково удалённое от всех крайностей, и особенно старалась придать себе тихую, мечтательную серьёзность, в которой умышленно проглядывала склонность к мистицизму и восторженности — странная смесь ложного благочестия с философскими идеями, более близкая к чувству, чем к мысли, и которой апостолом-проповедником был иезуит Молина.

С этим учением, заимствованным от пятнадцатого века, она соединила и позднейшие идеи, взращённые на почве германской. Время, проведённое ею вне Рима, она употребила на то, чтобы приготовиться к этой комедии; она изучила сокровенные учения Зигера, Бема, Варо, Кордана, Сведенборга и всех других вдохновенных мистиков Севера.

План этот, сначала кажущийся столь странным и тёмным, был, однако, построен на глубоком знании характера тех, к которым относились намерения донны Олимпии. Она шла к своей цели по неизвестной подземной дороге, на которой она не могла встретить ни малейшего препятствия. Особенно склонил донну Олимпию к выбору подобной дороги успех многих женщин, которые таким образом достигали когда-то даже царских милостей.

В предыдущем столетии разве княгиня Гемене не достигла того, что убедила весь французский двор, самый просвещённый в Европе, что она сообщалась с духами и жила с ними в самых близких отношениях? Она основала секту иллюминатов; разве Казотт не уверил двор Людовика XV, что он был одарён даром пророчества?

Разве шведский барон Сведенборг не заставил весь свет поверить, что он в продолжение двадцати восьми лет жил жизнью духов и находился в постоянном сообщении с невидимыми силами. Все верили, что ангел носил его по всем существующим морям. После его смерти многие утверждали, что видели его в одно и то же время в Англии, в Швеции и во Франции. У него было громадное состояние, источников которого никто никогда не знал; он предсказал число своей смерти, случившейся в воскресенье, 29 марта 1772 года, в пять часов пополудни.

Многие считали, что все многочисленные пророчества Сведенборга сбылись в точности. Его желали видеть государи, и память о нём осталась навсегда чтима. Число последователей его фантастических верований, говорят, было очень значительно. До восьми тысяч его адептов в северных странах, в Англии и в Соединённых Штатах составили секту Новой Иерусалимской церкви.

Восторженность и странность подобного сочетания прельщали деятельный характер донны Олимпии, она не последовала всем идеям секты, но только поверхностно восприняла её учение и особенно те его аспекты, которые потакали суеверию римского общества и его страсти к сверхъестественному. Она знала, что если она овладеет умами и польстит вкусам и наклонностям, то не будет никакой бессмыслицы, в которой бы ей не удалось уверить всё общество.

В предыдущую пору своей жизни графиня ставила себе идеалом знаменитую донну Олимпию, невестку папы Иннокентия X, владычество которой возмущало весь христианский мир.

На этот раз она выбрала себе образец в более современном вкусе.

Это была известная баронесса Валерия Крюденер, родившаяся в 1765 году, дочь графа Фитингофа, рижского губернатора, и внучка знаменитого фельдмаршала Миниха.

С восхитительной наружностью она соединяла лёгкий, но пытливый ум, и её подвижные черты всегда выражали мысль и чувство; росту она была среднего, глаза у неё были голубые, всегда живые и ясные, проницательный взгляд которых, казалось, старался познать прошедшее и проникнуть в будущее; волосы пепельного цвета рассыпались локонами по плечам; в жестах проглядывало что-то новое, неожиданное, оригинальное. Такова была баронесса Крюденер.

Другая, не менее примечательная личность, могущая тоже служить хорошим образцом для донны Олимпии, была княгиня Ливен.

Княгиня Ливен никогда не была красива, и сама с этим вполне соглашалась; поэтому-то она и могла все свои способности посвятить исключительно интригам и благодаря своему постоянному усердию всю жизнь вращалась в высших политических сферах.

В настоящее время ей за сорок пять лет; вместо пышного дворца она занимает лишь маленькую квартирку на Флорентийской улице, в том самом отеле, в котором прежде жил Талейран; это святилище, богатое самыми вдохновляющими воспоминаниями. Княгиня не принимает у себя дипломатического корпуса, но видится с самыми деятельными представителями всех политических партий.

Дебри политики — лишние княгине Ливен, эта тёмная деятельность долго занимала её в Лондоне; жизнь её скромна; общество, которое она принимает, разнородно и смешано, но оригинально и привлекательно. Единственная роскошь её дома заключается в замечательно красивой горничной. В политике все средства хороши.

Очевидно, что тип m-me Ливен шёл больше к летам и привычкам донны Олимпии, чем тип m-me Крюденер; она вдохновлялась баронессой и подражала княгине.

Она занялась устройством в Риме того, что существует ещё у французов в Париже под названием политического дивана. Не отыскивая официальных полномочий в Ватикане или в Квиринале, она старалась втереться в папское правительство и стать в Риме тем, что французское общество так метко называет государственной женщиной.

Она отказалась от своего прежнего имени и титула графини Серраваль, теперь она скромно назвалась синьорой Нальди, по имени того мифического родственника, от которого она будто бы получила наследство; она не жила больше в своём Навонском дворце, но поселилась на уединённой вилле в окрестностях Капитолия; тут, имея лишь немногочисленную прислугу, она принимала без пышности и жила хотя богато, но далеко не роскошно. При своём превосходном вкусе, она из этой виллы, которую прозвала убежищем, сделала место мирных удовольствий, в которые посвящены были только немногие. Там-то синьора Нальди благодеяниями и щедротами, которые скрывала так, чтобы они были всем известны, составила славу о своём богатстве и благотворительности, благоприятствующую её новым видам.

В одежде она соблюдала строгое достоинство, в своих словах и действиях была постоянно настороже, она редко выезжала, но обладала искусством привлекать к себе всех, кого принять и ослепить ей было необходимо.

Казалось, всё благоприятствовало замыслам синьоры; только одного ей недоставало: она желала иметь при себе молодую и привлекательную особу, красота которой должна была прельщать тех влиятельных лиц, в содействии которых она имела необходимость. Эта особа ни в коем случае не должна была принадлежать к низшему классу или к разряду прислуги, напротив, нужно было, чтобы некоторая изысканность мысли, выражений и манер ещё больше усиливали в ней достоинства прелести и молодости.

Отец Сальви много раз встречал синьору Нальди во французском посольстве. Постоянное уважение, которым он пользовался, обратило на него внимание этой женщины.

Чтобы заслужить расположение престарелого священника, она возлагала на него заботы о раздаче лучшей части своих милостыней, сознавая в душе, что во всём римском духовенстве она не найдёт более прямого сердца и более честных рук, чем сердце и руки отца Сальви.

Этот непорочный человек, ничего не зная о прежней жизни донны Олимпии, был тронут благотворительными наклонностями синьоры Нальди. Ноемия говорила Жюлю и отцу Сальви только о монсеньоре Памфилио, она не могла ничего сказать о донне Олимпии, о её существовании девушка вовсе не знала. И вот доброте этой-то женщины, которую отец Сальви считал вполне достойной уважения, он поручил Ноемию.

Иногда он удивлялся восторженности, которую высказывала в своих речах синьора Нальди, но в его глазах это были только причуды ума, которые вполне искупались достоинствами её сердца.

Когда отец Сальви рассказал синьоре Нальди всё, что он знал о жизни Ноемии, донна Олимпия тотчас же узнала молодую еврейку, когда-то расстроившую все её планы.

Её первое впечатление при виде девушки, которую случай отдавал в её руки, была свирепая радость кровожадного зверя, схватившего наконец добычу, которую он долго преследовал и не мог настигнуть; и действительно, несмотря на все засады, которые ставила ей ненависть синьоры, девушка до сих пор оставалась цела и невредима, оберегаемая от всего невидимой рукой.

Ноемия не ошибалась, боясь для себя, кроме всего, что угрожало народу, ещё других, особых опасностей. Постоянное и докучливое наблюдение, предметом которого она стала, было полно ужаса и злых умыслов.

Однако она всегда избегала опасности, даже не познакомившись с ней; чьё-то деятельное заступничество следовало за каждым её шагом и делало бессильными все козни, направленные против неё; но как велика была бы радость молодой девушки, если бы ей открылся этот покровитель. Может быть, она узнала бы того, кого уже угадало её сердце и в котором жила к нему уже сильная привязанность.

Часто во взорах отца Сальви она замечала какую-то таинственную, будто бы невольную нежность, он говорил ей об опасностях, которые казались воображаемыми, а когда она пробовала проникнуть в тёмный смысл его намёков, то получала лишь уклончивые ответы.

Придя немного в себя от сильного потрясения, которое произвёл на неё вид Ноемии, синьора Нальди с восхищением оценила её красоту. Внезапная мысль мелькнула у неё, и, вместо того чтобы принести Ноемию в жертву своего злопамятства, она решила заставить её служить своим замыслам; никто не казался более способным для подобного назначения.

Одно только немного смущало её предначертания. Если бы монсеньор Памфилио или его племянник Стефан узнали Ноемию, то все бы её приготовления пошли прахом; но подобное препятствие не могло остановить такую женщину, как синьора; она смело пошла навстречу обстоятельству, которое так её устрашало.

Фальшивым извещением она дала знать Памфилио, что еврейка, которой увлёкся Стефан, покинула Рим и отправилась к своему отцу в Мантую. В то же время она сообщала монсеньору, что если он хочет видеть самое красивое лицо в свете, то должен немедленно приехать к ней, где уже несколько часов находилась её кузина Анастасия, о которой она ему так часто говорила и которую её родители, недавно умершие, воспитывали на одном из островов архипелага. Монсеньор что-то не припоминал этой кузины, но, движимый живым любопытством, поспешно явился и тем успешнее поддался этой хитрости, что никогда не видел Ноемии.

Он нашёл, что она очаровательно грациозна, стройна и мила, и, преследуемый своей постоянной мыслью о Стефане, воскликнул:

— Ах, если бы мой племянник сделал подобный выбор!

При этом восклицании молодая еврейка почувствовала какую-то неловкость и краска бросилась ей в лицо; потом на неё напал внезапный ужас и она побледнела.

Памфилио не заметил этого смущения, потому что в эту минуту был занят объяснением синьоре того, что его племянник только что отправился в Равенну, облечённый без своего ведома важным поручением.

Дело было в том, чтобы известить кардинала — равеннского легата, что он заменяется другим — присланным из Рима.

— Эта замаскированная ссылка, — прибавил тонко монсеньор, подмигивая с истинно итальянским коварством, — говорят, произошла вследствие какой-то квиринальской интриги; кардинал, которого высылают из Равенны, будто бы...

— Да, да, я знаю, — перебила его синьора, — приключение с этой молодой кормилицей из Тиволи, которая, говорят, редкостной красоты и живёт в семействе камерария его святейшества, этот анекдот рассказывают во всех гостиных; в последний раз у маркизы дю Торе говорили, что прелести кормилицы привлекли взоры святого отца...

При этих словах Памфилио с испугом вскочил, но продолжал подсмеиваться исподтишка, как будто подтверждая всё, что сказала синьора, и делая даже вид, что сам знает ещё большие подробности.

Теперь у синьоры была только одна мысль — внушить Ноемии к себе нежную привязанность и преданность; её саму привлекало к молодой девушке какое-то хорошее чувство, и она старалась непременно достичь взаимности в этой наклонности. В еврейке бросались в глаза две характерные черты — с одной стороны, чистота и невинность и прямое сердце; с другой, скрытые зародыши сильных страстей, живое воображение и недостаточно образованный разум, чтобы не поддаться льстивым убеждениям. Мы говорили, что Ноемия почерпнула в Священном писании те нравственные правила, которые строгость еврейского семейного быта скорее стеснила, чем развила. Библия, столь обильная чудесами и столь великолепная своими рассказами, то озарённая светом божественного всемогущества, то исполненная ужасами страшных возмездий, вознесла мысли Ноемии в высшие, неземные миры. То, чего другие ждали от времени, она ждала от какого-то сверхъестественного случая; она верила, что Бог, не покинувший своего народа, всегда мог сделать несколько таких дел, которыми он когда-то удивлял весь мир.

С тайной радостью видела синьора Нальди, как соответствовала всем её планам эта душа, открытая для всяких идеальных впечатлений.

Она часто вела с Ноемией длинные беседы; её убежище было для этого особенно удобно; здесь в тиши, в глубоком уединении Олимпия вспоминала свои прежние искушения, чтобы очаровать сердце и воображение, одарённое именно такими счастливыми наклонностями, которые были ей необходимы. В этих переговорах она дала понять часть своих мыслей и планов. Сперва Ноемия не сообразила хорошо, что от неё требовалось; потом ей показалось, что она открыла засаду, и почувствовала недоверие, которое уничтожало силу очарования; при виде своего бессилия синьора на минуту пришла в прежнее исступление, но размышление и особенно расчёт скоро отвратили её от всякого насилия, и она терпеливо продолжала искушать молодую девушку.

Трудно, чтобы старая развращённость в борьбе с сердечной неопытностью юности не узнала бы скоро самых уязвимых сторон того сердца, которое хочет себе подчинить. Первая борьба показала синьоре слабости Ноемии.

Сперва она узнала, что в сомнениях молодой девушки не было достаточно энергии для бегства или разрыва, и, значит, был к ним тайный повод; этот повод она скоро поняла: Ноемия любила; женщина не может ошибиться в тех признаках любви, которые всегда бывают слишком очевидны.

Кроме того, молодая еврейка страстно жаждала видеть и познать свет. Жажда эта казалась ей только любопытством, но синьора поняла, что это было страстное, пылкое стремление к существу, которое было целью всех её желаний и которому она была готова пожертвовать всей своей жизнью.

С помощью этих открытий синьора стала пользоваться над Ноемией таким влиянием, которое ничто не могло уничтожить.

Она заставила еврейку принять для виду греческое происхождение и внушила ей роль, которую она должна была разыгрывать. Извещённая обо всём отцом Сальви, она убедила Ноемию, что тот, чей образ жил в её сердце, не мог долго остаться ей неизвестным, и когда увидит её окружённою почестями, то непременно падёт к её ногам.

Ноемия не выдержала этого двойного нападения на любовь и тщеславие и уступила, покорная и убеждённая.

Тогда-то торжествующая синьора начала приводить в исполнение свои далеко идущие планы, которые должны были сделать её всемогущей при римском дворе.

В этой смелой борьбе она искала себе помощи между женщинами, вполне убеждённая, что против подобных искушений не устоят никакие крепости, и у неё станет бывать самое влиятельное, избранное римское общество.

Она не ошиблась в расчёте.

В Риме во всех классах общества женщины пользуются каким-то необъяснимым влиянием; они нравятся не умственными качествами и не сердечной привлекательностью. Кокетство, то есть искусство нравиться и прельщать, им совершенно не знакомо. У них над рассудком всегда преобладает инстинкт; они погрязли в чувственности, овладевшей всем их существом и оставляющей мало места душевным движениям, которыми поэтому они себя не утомляют.

Любовь, воспеваемая итальянской поэзией с таким жаром, столь возвышенная мыслью и содержанием сонета, в нравах римских женщин представляется чем-то непомерно материальным.

С самого детства воспитание, которое они получают, приготовляет их гораздо больше к физическим наслаждениям, чем к духовной жизни; правда, впрочем, что их комплекция бывает часто почвой, на которой, будто бы в вечную весну золотого века, воспетого поэтами, растут цветы без всякого ухода.

Молодые римлянки, даже из высших классов, не получают того образования, которое имеют французские девицы и английские young ladys. Изучение изящных искусств, которое часто обходится так дорого родителям и не приносит ни малейшей пользы в действительной жизни, совсем не принято в римских семействах.

В Риме ребёнок растёт и развивается как растение; одни живут во дворцах, другие родятся и вырастают среди трудовой обстановки, и все идут покорно по стезе, предначертанной им судьбою.

Во всём их существовании проглядывает какой-то фатализм, который поддерживается леностью и нерадением — этими стихиями итальянской породы.

Впрочем, детство римских женщин слишком коротко, чтобы быть посвящённым тем работам, которые возлагаются на девушек в наших краях.

В возрасте, в котором у нас девушки сидят ещё на школьной скамье, в Риме они уже свободны, и их быстрое развитие уже возвещает в них женщину.

Монтескье считал этот ранний расцвет молодости главной причиной рабства женщины на Востоке, говоря, что это преждевременное развитие организма в ущерб умственным способностям влечёт лишь к безрассудному удовлетворению сжигающих их страстей.

Подобным-то причинам и следует приписать распущенность нравов, быструю испорченность, излишества и нахальное бесстыдство большинства римских женщин всех слоёв общества — от простолюдинки до аристократки.

Здесь нигде не встретишь в отношениях обоих полов того целомудрия и скромности, необходимость которых признается в большинстве европейских государств. В Риме чуть только девушка переступит возраст детства — в ней проявляется женщина со всеми её страстями и увлечениями, которым она отдаётся, как цветок порыву ветра или солнечному лучу.

Для этих юных сердец любовь и страсть не только радости, но и просто развлечения.

Красота имеет на их чувства сильнейшее влияние. В Риме любовь есть поклонение материи, редко иные предпочтения решают выбор; нравственные качества хороши лишь при наличии физических. Храбрость и отвага пленяют римлянок, потому что для разума они то же, что для тела сила и крепость.

Губительное влияние этого развращённого направления почти совершенно притупило все благородные стремления, следы которых, однако, ещё встречаются и в этом нравственном упадке.

Дюжая поселянка римской компаньи, вместо того чтобы выйти замуж за мирного земледельца, отдаётся разбойнику, красивый и молодцеватый вид которого прельщает её. Счастливая своим выбором, она восклицает: «Это храбрец, с ним у меня будут и деньги, и богатый наряд!»

Эти наклонности имеют отголосок и в высших слоях общества, где самые ловкие и щедрые предпочитаются всем прочим.

Но когда наступают чёрные дни, когда голубчик попадётся и его упрячут в тюрьму, бедная простолюдинка выказывает такое самоотвержение, что оно с избытком может искупить её бесчестье и недостойную любовь; она остаётся ему предана и верна, между тем как светская барыня или куртизанка бессовестно бросают своего любовника, чуть только он попадёт в немилость судьбы.

Эти резкие противоположности встречаются во всём обществе, и мало римских женщин, которые бы не испытали этих перемен счастья и грубых переходов от добра ко злу.

Но ведь есть же сознание своих обязанностей к семье, которое бы лучше всего должно было сдерживать все страсти, — большая часть римлянок не имеет о нём ни малейшего понятия. Материнская любовь, столь свойственная всем женщинам, чужда матерям, проводящим всю жизнь в роскоши, удовольствиях и развлечениях; в этом отношении один простой народ сохранил отчасти свою первобытную добродетель. И в Риме можно ещё встретить этих идеальных матерей, которых любил изображать Рафаэль своей бессмертной кистью; они прекрасны и счастливы той нежной любовью, которую питают к своим детям, но все они принадлежат к плебейской толпе. В семьях даже среднего сословия дети обыкновенно брошены на руки наёмных людей.

Невольно возмущаешься подобными фактами и часто трудно бывает удержаться от вполне справедливого негодования. Римские четы, говорят путешественники, больше похожи на животные пары, чем на вечные союзы одушевлённых существ.

Другие идут дальше. «У нас, — восклицают они, — матери рождают детей, в Риме, кажется, и это совершается иначе».

В этом городе, где процветает непотизм, матери не обращают на своих детей ни малейшего внимания.

Для двух третей римского населения брак не что иное, как сделка, совершаемая исключительно по расчёту, которую скоро разрывают пороки и разврат.

Тут наталкиваешься на одну из самых чудовищных несообразностей римского общества: для него брак не только гражданский союз, но он возвышен Церковью до святости-таинства, — и между тем нигде не отвергаются с большей смелостью его обязанности, как в Риме.

Безграничная распущенность римского духовенства, которое даже не заботится о том, чтобы скрыть свою беспорядочную жизнь, повсюду сеет грязь и разврат; угодничество женщинам везде в моде и в чести и всегда проявляется с возмутительным нахальством. Безбрачие священников в городе, наполненном духовными, было во все времена бичом римских нравов и постоянным предметом порицания и негодования во всём католическом мире. Этому-то фальшивому и опасному положению следует приписать всю массу беспорядков, которые причиняли столько вреда и столько суровых нападок на современное положение Церкви.

В этом отношении нравы папского города остались до сих пор таковыми же, какими были и прежде; кажется, что эти бесстыдства утвердились уже вековою давностью, но только понапрасну те, которые продолжают их придерживаться, жалуются на презрение, которым их награждает весь мир.

Прелюбодеяние, поддерживаемое римским духовенством, есть один из самых страшных бичей папской общины.

Зато ничто и не может сравниться с дерзостью этого порока, он всюду является, высоко подняв голову, он везде горд и смел, он наводняет улицы, гулянья, театры, гостиные и все общественные места, и его отвратительные похождения часто выбирают себе местом церковь.

Казалось, что посреди этих многочисленных и частых заблуждений Рим мог бы по крайней мере избавиться от других скверн. Но не тут-то было. Несмотря на то что священный характер и общественное значение брака попираются в папском городе на каждом шагу, в нём находится ещё и большее, нежели где-либо, число проституток.

В Риме проституция пользуется неслыханными льготами и привилегиями. Она встречается на каждом шагу, подстерегает иностранца при его приезде и ведёт его к разврату. Римские сводни пользуются всемирной известностью.

Если прибавить ко всем этим неутешительным сведениям вторжение духовенства в семейные дела при помощи исповеди и его злоупотребление слабостью и доверием женщин, для того чтобы проникнуть в тайны домашнего очага, овладеть наследством или внести раздор в семейство, ради каких-нибудь преступных намерений, то тогда поймёшь, что испорченность, располагающая такими многочисленными средствами, может на всё решиться и ничего не бояться.

Таинственность этих бесчестных проделок, которых убежищем и покровом бывает исповедальня, служит лучшим ручательством в их безнаказанности.

И эта зачумлённая атмосфера кажется римскому обществу совершенно естественной, до такой степени безопасно обладание всеми этими постыдными льготами и преимуществами.

В Риме светская и уважаемая женщина не стыдится велеть лакею отвечать тем, кто будет её спрашивать:

La signora è innamorata.

Слова, которые невозможно перевести мало-мальски приличным выражением ни на один европейский язык и которые доказывают всю распущенность нравов, завещанную современному папскому городу сластолюбивым античным Римом.

Этому-то обществу, погрязшему в бешеных страстях, синьора Нальди предложила новое учение, которое своим таинственным могуществом могло послужить благодетельной ширмой и втайне обещало своим последователям восторги, упоения и неистощимые богатства.

Предприятие это — было ли совершенно безобидно? Или представляло некоторые опасности?

На это ответить может лишь дальнейший ход событий.