Тайны Римского двора

ГЛАВА ХХIII ПРОВИНЦИИ ПАПСКОЙ ОБЛАСТИ

Однажды утром, по окончании обедни, две монахини, принадлежавшие к монастырскому начальству, вошли в келью Ноемии и передали ей, что её требует к себе настоятельница. Еврейка повиновалась с той покорностью, которую она поставила себе за правило. Во время их шествия по длинным коридорам она служила предметом живейшего любопытства. Двери келий приотворялись при её проходе, и из щелей выглядывали молодые, красивые лица, поблекшие под монашеским клобуком, как вянут цветы, лишённые воздуха и солнца. Некоторые из них, глядя на неё с состраданием, обращались к ней с ласковыми словами, исполненными участия, но большинство свирепо бросало ей вслед оскорбления и проклятия. Этот фанатический гнев, конвульсивно выражавшийся на их лицах, искажал всю прелесть молодости и красоты.

Ноемия не обращала внимания на эти проявления раздражения, вежливо улыбаясь тем, кто выказывал сочувствие бедной пленнице. Проходя мимо окон, выходивших на большой внутренний двор, она увидела карету, в которую спряталась женщина, видимо, желавшая, чтоб её не узнали. Это движение обратило на неё внимание молодой еврейки, которая узнала синьору Нальди; ей показалось также, что в неопределённой массе, забившейся в углу кареты, она узнает и массивную фигуру монсеньора Памфилио, не выходившего из кареты.

Синьора только что возвратилась от madre (настоятельницы), к которой вели молодую еврейку.

Настоятельница сидела в огромном кресле, в котором совершенно исчезала; она дала знак обеим монахиням удалиться и осталась вдвоём с Ноемией, которая осталась стоять.

Аббатиса была высокая, худая, костлявая женщина лет сорока с лишком. Вся её фигура дышала бессердечным гордым аристократизмом; привычка повелевать довела её гордость до жестокосердия; быстрые, отрывистые, суровые слова выходили из её тонких сжатых губ; трудно было угадать, отчего преждевременно поблекли и покрылись морщинами её черты — от изнурений ли монастырской жизни или от тоски по миру.

Её называли madre veneranda (достопочтенная матушка); под этим суровым названием скрывалось прелестное имя, долго воспеваемое в сонетах, когда до вступления в монастырь обладательница его блистала в римском обществе. Красота этой женщины, носившей теперь имя madre veneranda, была замечательна; никто не умел лучше неё вести интригу, будь она любовная, религиозная или политическая. Её пострижение наделало много шуму в свете. Донна Олимпия хорошо знала её до поступления в монастырь, и весьма естественно, что синьора Нальди выбрала её для присмотра за Ноемией. Монастырь, в котором настоятельница была madre veneranda, не подчинялся строгим правилам; он специально предназначался для благородных signоrinе, которых хотели удалить из семьи, и для dоnnе, которым нужно было покинуть свет. Madre veneranda обладала необыкновенной способностью вызывать преданность и раскаяние. Ей-то и поручено было вынудить у Ноемии признание, которое было противно её честному сердцу, признание, которое равнялось бы измене её отцу и её Богу.

— Дочь моя, — сказала она Ноемии, — грехи твои перед Богом и людьми велики. Есть лишь одно средство для избежания заслуженного тобою двойного наказания — это чистосердечное раскаяние, которое может выразиться только в безусловной покорности.

Аббатиса, полагая, что ошеломила Ноемию этим первым ударом, не хотела дать ей время оправиться; она прибегла к своим сильнейшим аргументам, чтобы убедить её, но все доводы разбивались о физическую и моральную стойкость молодой девушки, смущавшую мысли и слова madre veneranda.

Она старалась внушить Ноемии, что та, как жидовка и как политическая преступница, поддерживавшая сношения с врагами государства со святотатственным намерением выдать им тайны католической религии и святого престола, подвергла себя страшному наказанию, от которого ничто не могло её избавить. Вслед за тем, как бы не давая опомниться сердцу, которое она хотела или тронуть, или запугать, прибавила, что если Ноемия согласится исполнить требуемое, то нет таких милостей, богатства, счастья, на которые она не могла бы рассчитывать, и в то же время с энтузиазмом описывала ей эти мирские блага.

Возбуждая себя собственными словами, искушённая женщина воскликнула с притворной нежностью:

— Дочь моя, зачем так долго противиться голосу Бога, призывающего тебя не для того, чтобы заставить выстрадать заслуженное наказание, а для того, чтобы на земле испытать небесное блаженство, предназначенное для его избранных!

Madre veneranda была не в духе, невозмутимое спокойствие, ироническая улыбка и пренебрежительная неподвижность молодой еврейки смущали её; она не находила слов для выражения своих мыслей, кроме общих банальных фраз, не имеющих влияния на возвышенные души, которые можно потрясти лишь могущественным впечатлением.

Она умолкла; молчание еврейки и её холодная, правильная, точно из античного мрамора высеченная красота смущали её; на минуту казалась она побеждённой, затем вдруг выпрямилась. Казалось, какой-то внутренний огонь оживил её.

— Дочь Израиля, — воскликнула она, — ты, которую я должна бы ненавидеть, я хочу спасти тебя! Иди в свою келью, прочти это письмо, адресованное тебе; через час, когда ты окончишь чтение и подумаешь, мы снова увидимся; я скажу тебе, как это письмо попало в мои руки, а ты в свою очередь сообщишь мне своё решение.

Ноемия, взяв письмо, протянутое ей настоятельницей, быстро вышла и вернулась в свою келью, не замечая недоброжелательных взглядов, которыми снова награждали её на пути подруги по заточению. Она запёрлась. Сильно было её смущение; какое-то время она со страхом смотрела на письмо, точно предчувствуя, что в нём заключается решение её будущности; потом под влиянием невольного порыва она быстро развернула письмо, на котором вместо адреса было написано:

«Ноемии, дочери Бен-Иакова».

Судите о волнении молодой еврейки; в этой строке она узнала почерк Паоло. Письмо это, озаглавленное «Форли, близ Равенны... 18...», было следующего содержания:

«Пишу вам из глубины темницы в то время, когда тюремщики мои считают меня спящим. Я пал раненым вчера в стычке с швейцарской гвардией, которой римское правительство платит взятым в долг золотом для того, чтобы резать нас. Меня подняли и бросили в смрадную, сырую темницу; но в настоящее время я предпочитаю её дворцу.

Другой пленник лежал возле меня; он был молод, всё в нём обличало привычку к роскошной, изнеженной жизни.

Фигура его показалась мне знакомой; смутно припоминал я, что где-то видел его. Случайно по лицу его скользнул свет фонаря, который несла проходившая над нами стража, и я узнал его. Это был молодой человек, в пьяном виде оскорбивший вас в саду Пинчио.

Подобно мне он дрался в рядах друзей свободы против папского деспотизма; подобно мне он пал, поражённый штыком солдата-чужестранца.

Я выразил удивление, что вижу его среди нас, так как его положение призывало его под другие знамёна. Он объяснил мне многое. Он произнёс ваше имя, и вскоре я узнал, что оно принадлежало женщине, которую я защитил от оскорбления и о которой с тех пор не переставал думать. Это были вы, Ноемия, вы, которую я люблю с тех пор, как ваш взгляд, подобно божественному лучу, проник в мою душу.

Стефан поверил мне свою любовь к вам, и если б вы знали, какие надежды он мне подал!

Его слова были для меня успокоительным бальзамом, я чувствовал облегчение страданий и вспомнил всё.

Как это я раньше не угадал в вас той ангельски кроткой женщины, к которой отец Сальви относился с такой нежной преданностью и которую я сам не раз охранял, ещё не зная её!

Ноемия, помните ли вы тот день, когда перед Богом мы обручились во храме Его? Мне казалось, что взгляды наши соединились, для того чтобы слить наши сердца в неземном восторге!

Но как странно, что я говорю о любви в двух шагах от места казни, в то время как я слышу шум приготовлений в судилище, где завтра произнесут мой приговор.

Этой минутой, в которую я забываю мои страдания, я обязан Стефану. Вчера нам прислали из Рима нового тюремщика, Карло. Несколько часов спустя посте его появления он проник в нашу темницу и объяснил, что его прислал сюда дядя Стефана, монсеньор Памфилио, для того чтобы спасти своего неосторожного племянника... Карло доставил нам чернил и бумаги и берётся передать вам это письмо через верные руки».

Прочитав эти строки, Ноемия встала, лицо её озарилось внезапным вдохновением; твёрдо и спокойно стала она ждать возвращения madre veneranda, которая не замедлила появиться.

Молодая еврейка осталась непоколебимой и встретила её молча.

Аббатиса, видя, что пленница не намеревается первая нарушить молчание, которое возбуждало в ней нетерпение и любопытство, сказала нетерпеливо:

— Ну! на что же ты наконец решилась?

— Я не отказываюсь исполнить то, чего от меня требуют, но не решусь ни на что окончательно, пока не переговорю с монсеньором Памфилио.

— Но что ему за необходимость вмешиваться в эту историю?

— Он уже вмешался в неё. Не он ли, madre, передал вам это письмо?

— Нет, я получила его от синьоры...

— От синьоры Нальди, которую монсеньор поджидал в карете у ворот монастыря.

Настоятельница, видя, что ей всё так хорошо известно, не колебалась более. Час спустя после ухода madre от Ноемии монсеньор Памфилио входил в келью молодой девушки.

Она не могла скрыть своей радости при виде врага, попадающегося в сети, которые она ему расставила. Памфилио, ворча, уселся на простую скамейку, составлявшую всю меблировку кельи, а Ноемия стояла перед ним в самой высокомерной, вызывающей позе.

— Неверная дочь, — сказал ей прелат, — наконец-то вы сдаётесь нашим желаниям!

— Нет ещё, монсеньор, но я хочу предложить вам условия.

— Условия с жидовкой!

— Не говорите теперь слишком высокомерно, монсеньор, чтобы потом не пришлось слишком унижаться.

— Как, всё та же дерзость?

— Перестанем терять время — минуты дороги. Хотите спасти вашего племянника?

— Разумеется.

— В таком случае спасите Паоло, а я спасу Стефана.

— Паоло бунтовщик...

— Стефан его сообщник.

— Я ничего не могу сделать для Паоло.

— А я могу погубить Стефана. Следуя вашим советам, настоятельница этого монастыря, желая победить моё упорство, вручила мне письмо, которое, вероятно, при помощи измены попало в ваши руки. Карло, ваш посол в Равенне, не зная его содержания, продал его вам. Это письмо благодаря неосторожности настоятельницы перешло ко мне, и я успела поместить его в безопасное от ваших поисков и от вашего насилия место, отдав на сохранение верному, преданному лицу.

— Чёрт возьми! Пытка принудит вас во всем сознаться.

— Если я скажу всё, Стефан пропал. — Эти медленно произнесённые слова поразили прелата в самое сердце. С невыразимой сдерживаемой яростью видел он разрушение своих коварных планов, благодаря дальновидности молодой девушки.

— Что же нужно делать?! — с отчаянием воскликнул он.

— Приказать Карло выпустить из темницы Стефана и Паоло. Если ваш племянник получит свободу без своего сотоварища по плену, одно моё слово ввергнет их обоих в темницу, двери которой замкнутся навсегда.

— Вы сами не знаете, чего требуете от меня! Если б вы знали хорошенько папское правительство, то понимали: для нас легче было бы вести дело с силами ада, нежели с властями, которые нам пришлось бы умолять. Я могу испросить помилование для Стефана и спасти его от казни, но одно слово в защиту Паоло погубит всех нас.

Ноемия молчала; лишь глаза выдавали её страдания. Памфилио, полагая, что тронул её, продолжал:

— Выслушайте меня, дочь Израиля, и может быть, вы сдадитесь на мою мольбу.

Ноемия подошла к кровати и небрежно облокотилась на неё.

— Говорите, — сказала она, — но как можно короче; повторяю: минуты сочтены. Судьи и палачи ждут жертвы.

Памфилио на минуту задумался, как бы собираясь с мыслями, и затем начал так:

— Потрясение, произведённое французской революцией 1830 года на все государства Европы, особенно сильно отозвалось в Италии.

Итальянские заговорщики, поддерживаемые герцогом Моденским, французским правительством, Июльским королём и симпатиями французского народа, намеревались не более и не менее как произвести переворот в католицизме, лишив папу светской власти, предоставив ему лишь титул верховного полновластного владыки Церкви.

— Это идея, задуманная Наполеоном, которую он не сумел выполнить так же успешно, как начал... Рим заслужил это наказание; чудовищный союз римского двора со всевозможными низостями был плодом этой светской власти пап, основанной благодаря отвратительному честолюбию Александра VI, расширенной Юлием II, так часто покидавших тиару ради каски и увековеченной хитрости папства. Отнять у папы светскую власть значило бы очистить и укрепить власть духовную. Великая, благородная идея!

— Замолчите, безрассудная!.. Вы погубите нас. Восстание началось в Модене; но, страшась за сына, отец одного из заговорщиков выдал весь заговор. Менотти, глава его, был осаждён в своём собственном доме, взят в плен и предан в руки палача.

Восстание вспыхнуло в Болонье; отсюда оно быстро перешло в Романью. Трёхцветное знамя развевалось на Перузе, Сполетти и Терни; пламя революционного пожара охватило Омбрийскую и Тразименскую провинции, в Козимо папский наместник попал в руки мятежников; Мария Луиза бежала из своего государства, и отвратительное знамя итальянской молодёжи развевалось уже на высотах Оттриколи, в пятнадцати лье от трепетавшего в ужасе Ватикана!

— Что за чудный порыв!

— Мятежникам недоставало лишь вождя; итальянское население, издавна привыкшее к рабству, смотрело на восстание скорее с удивлением, нежели с энтузиазмом. Произошло колебание, и план осады Рима не был приведён в исполнение. А между тем эта атака могла быть решительным ударом. Римский двор, совершенно поддавшийся тревоге, готовился к бегству, как вдруг вести из Франции придали ему мужество. Пустили в ход прокламации, народная масса взволновалась и взялась за оружие.

«Хорошие вести, — говорил Равинели, полковник папской армии, — французский король прислал нарочного курьера к святому отцу с заверением своего покровительства и обещанием вмешательства для поддержания светской власти папы». С. Олер, французский посланник в Риме, в письме, написанном по этому случаю, называл своего повелителя наихристианнейшим королём. В то же время Австрия заявила намерение вмешаться в дела Италии и, опираясь на право reversibilite, полученное на Венском конгрессе, войска её заняли герцогство Моденское. Французский посланник в Вене подал протест, запрещавший австрийским войскам вход в Италию.

Австрийцы не обратили на это ни малейшего внимания; войска императора проникли в Италию, заняли Болонью, губернатор которой бежал в Анкону. Крепость не в состоянии была защищаться, а между тем неприятель приближался. Депутация отправилась к находившемуся в плену легату, кардиналу Бенвенутти, с ним повели переговоры как с дипломатическим агентом папы, выпросили себе полную амнистию, за которую этот принц Церкви должен был поручиться своим священным словом. На другой день Анкона снова подчинилась папе.

В Риме сначала хотели считать эту капитуляцию вынужденной, и я был того же мнения, но впоследствии правительство приняло другой образ действий и под видом снисхождения глубоко затаило планы мести, которые и обдумывало. Мятежники, обманутые происходящим, сдавались повсюду; целый отряд положил оружие. Тогда разразилась гроза в Ватикане. Условия, принятые кардиналом Бенвенутти, объявлены были недействительными. Бесчисленные указы о смертной казни сеяли повсюду ужас; они поражали людей и имущества. Австрия присоединилась к Риму в исполнении карательных мер; она засадила в венецианские тюрьмы восемнадцать итальянских подданных, плывших по Адриатическому морю с формальным согласием легата и с паспортами, заверенными французским посланником. Молодой Наполеон Бонапарт избегнул подобной участи лишь потому, что пал жертвой таинственной болезни в то самое время, когда его появление на поприще политического мира могло набросить тень на дипломатию.

— Франция, что сделала она для тех, кого обещала охранять?

— Её политика покидала их на произвол судьбы, присоединясь к союзу европейских кабинетов с их жестокой дипломатией.

— О Боже!

— Итак, увидев подобные вещи и ещё много других, думаете ли вы, что я могу взяться за спасение пленников? Девушка, если б, подобно мне, вы знали, до чего раздражено римское правительство против мятежников в Папской области, вы перестали бы просить меня о невозможном.

— Но если французское посольство...

— После занятия Анконы Франция ненавистна Риму.

— Всегда ли папа владел областями?

— Нет, он получил их после Венского конгресса; он заставил ввести себя во владение Анконой, Мацерата и Цермо, герцогством Камерино и княжествами Беневент и Понте-Корво; он получил также провинции Романью, Болонью и Феррару, так называемые три области; он требовал также несколько городов за рекой По, Авиньон и графство Венессин.

— Но за что?

— Вероятно, за отлучение от церкви Наполеона.

— Разве забыли, что он сам короновал его!.. А провинции, каково их настоящее положение?.. Есть ли какая-нибудь надежда?

— Никакой. Военный суд действует; недавно вынесен смертный приговор трём узникам, сто шестьдесят других ждут своей очереди.

— Но что сделали они?

— Их откровенность слишком опасна; они требуют свободы общинных и областных советов и имеют дерзость требовать исполнения обещания, данного пяти дворам лишь для того, чтоб римский двор мог получить желаемое.

— Что ж это такое? Значит, нет ни справедливости, ни милосердия в папских судах и на папском троне?

— С тех пор как семя революции проникло в эти несчастные провинции, положение их ухудшается с каждым днём.

— Не следует ли приписать это пагубное положение упорству римского правительства, во что бы то ни стало поддерживающего систему притеснений с целью вывести население из терпения?

— Действительно, полковник Фредди, председатель военного суда, заклятый враг всякого возмущения; он заставил большинство жителей провинций эмигрировать в Тоскану. В настоящее время сто шестьдесят человек находятся в тюрьмах Равенны. Время для испрашивания помилования далеко не благоприятно; две тысячи швейцарцев и четыреста карабинеров стоят в Равенне для поддержания спокойствия; денно и нощно бродит по городу пешая и конная стража. Стефан и Паоло пали в стычке драгунов с швейцарскими солдатами и форлийским гарнизоном; разбитое войско обратилось в бегство. Драгуны переправились в Болонью.

— Боже, благодарю тебя!

— Новости эти, сегодня утром достигшие Квиринала, возбудили новый гнев. Говорят, что волнение возросло до такой степени, что члены военного суда не смели выходить на улицу без многочисленного конвоя. Приговоры, осуждающие главных мятежников на вечные галеры и на двадцатилетнее тюремное заключение, подписанные Sacra consulta (священным советом), ежедневно отправляются из Рима. Уверяют, что два узника умерли в крепости Сан-Лео вследствие страданий во время плена.

— О ужас! О Santo padre (святой отец), как вы обращаетесь с вашими детьми!

— Лица знатнейшего происхождения не избегают подобной участи. Недавно в Равенне арестовали сто человек, пятая часть которых принадлежит к высшему сословию города; эти пленные заключены в темницы Сан-Лео и Феррары.

— Стефан и Паоло так молоды.

— Это не спасёт их; приговор оглашается при закрытых дверях.

— При закрытых дверях?

— Да. При политических процессах существуют две формы ведения дела: тайное и явное; таким образом трёх преступников, из которых младшему не было и восемнадцати лет, приговорили к смертной казни; точно так же многие другие осуждены на пожизненную каторгу. Ну что же, думаете ли вы теперь, что есть возможность спасти Стефана и Паоло?

Да.

— Девушка! Новые меры приняты; все войска четырёх провинций стянуты к Болонье под начальством кардинала — легата этой провинции; хотят одним ударом подавить восстание. Открыты планы заговора, который думали привести в исполнение весной; по Италии ходила брошюра, в которой анархисты советовали своим сторонникам остерегаться шпионов правительства, которые вкрадываются в их собрания. Говорить ли вам всё?! Отсюда вам не слышно ни звяканья оружия, ни грохота пушек, отправляемых с войсками к воротам Чивита-Веккии. Провинции пылают; терпение лопнуло, и революция вспыхнула... Они будут уничтожены.

Ноемия узнала впоследствии, что это печальное кровавое предсказание сбылось. Папские солдаты и швейцарцы подавили восстание мятежников, взявших белое знамя символом чистоты своих намерений. Большинство побеждённых скрылись в горы, чтобы вести там партизанскую войну.

— Всё это не пугает меня, монсеньор; если вы хотите спасти племянника, предоставьте мне действовать одной.

— Что вы можете сделать и на что надеетесь, вы, обвинённая в преступных сношениях с врагами государства; вы, чья пагубная красота бросила в ряды мятежников тех, кого вы желаете спасти от наказания, вы, которую всё обвиняет? Это самое письмо, которое вы отказываетесь передать мне, приведёт вас на эшафот.

— Да, но оно приведёт туда же и Стефана.

— Увы!

— Стефан для вас источник богатства, осуществление ваших честолюбивых замыслов; Паоло — сокровище моего сердца. Спасите того, кто мне дорог, и я спасу того, кто вам полезен!..

Монсеньор, доведённый до крайности, казалось, готов был уступить.

— Стефан так дорог мне, — сказал он, — что для спасения его от вашей мести я возвращу вам Паоло; через три дня он будет в Риме; я прикажу похитить его у военного суда и перевести в замок Святого Ангела.

При этих словах Ноемия вскрикнула с ужасом.

— Негодяй, — воскликнула она, — ты хочешь его умертвить!

— Как!..

— Разве не туда помещают тех, кто должен исчезнуть с лица земли? Разве вы забыли судьбу священника, убийцы племянника папы? Он получил смертельный удар в темнице замка Святого Ангела под тем предлогом, что его нельзя было отличить с обыкновенными каторжниками[9].

Памфилио ничего не ответил; на лице его ясно выражалась досада, что его игра была разгадана.

— А подземная галерея от Ватикана к Санто-Анжело, служившая прежде путём спасения для бежавших пап, укрывавшихся в крепости, чему служит она теперь?

Памфилио не отвечал.

— Все эти тайны, тщательно скрываемые Римом от иностранцев, известны мне. Не забывайте, монсеньор, что для меня в Риме уже нет тайн, вы не проведёте меня. Слушайте: я не намерена сообщать вам моих планов, но, если вы дорожите жизнью Стефана, устройте мне свидание с кардиналом Фердинандом не позже, чем через час.

— Жидовка, что может быть общего между князем Церкви и вами?

— Прелат, ваше неисправимое честолюбие ручается мне за вас, и потому я не стану входить в объяснения. Я хочу говорить с кардиналом; покорность будет ценой этого разговора.

Монсеньор Памфилио, оживлённый приятной надеждой вернуть богатство и племянника, вышел, поклонившись Ноемии; благосклонная улыбка сменила на устах его выражение презрения и гнева.

Не прошло и часа, как уже madre veneranda входила в келью Ноемии в сопровождении двух монахинь, которые однажды уже провожали её к настоятельнице; теперь они помогли ей одеваться; Ноемия сделала всё возможное, чтобы подчеркнуть свою красоту. Надежда сияла в её чертах, когда она входила в карету и услышала приказание одной из монахинь, сопровождавших её, ехать во дворец кардинала Фердинанда.

Во время дороги Ноемия, сосредоточенная в своих мыслях, казалось, тихо молилась, взывая к Богу о помощи.

При въезде в палаццо она увидела комнаты, загромождённые приготовлениями; многочисленные работники толпились во дворе, перенося платья, упряжь и другие предметы. Здесь же сновали конюхи, объезжавшие дорогих лошадей и торговавшиеся с купцами о цене их. Лакеи осматривали богатые новые ливреи, которые им только что принесли, и все казались заняты приготовлениями.

Ноемия узнала от камергера, провожавшего её к кардиналу, что назавтра готовится кавалькада в честь приезда посланника одного из государств, и по этим пышным приготовлениям она могла судить о роскоши, с которой каждый кардинал намеревался присутствовать на этой церемонии.