Тайны Римского двора

1. Перед собором

— Монсеньор, каковы новости из Квиринала?

— Прекрасные, моя дорогая.

— Значит, его святейшеству лучше?

— Напротив, святой отец в крайней опасности.

И собеседники быстро обменялись взглядами, полными тайной радости.

Тот, кого называли монсеньор, опустился в кресло и придвинул ноги к огню, пылавшему в большом французском камине. Это было в первых числах ноября 1830 года. Помолчав минуту, монсеньор продолжал:

— В какой церкви были вы в день всех святых, графиня?

— В церкви Иисуса.

— У иезуитов?

— Да, их великолепие прельщает меня, их религия кажется мне менее строгой, они не пугают, а, напротив, привлекают меня. Подобно толпе, я иезуитских святых предпочитаю всем прочим. Думаю, что, если бы это было возможно, иезуиты возвратили бы мне...

— То, чего вы лишились и что вы называете вашими бывшими добродетелями. Искренне ли вы о них сожалеете, графиня?

— Может быть.

— La funzione (церковная служба) была великолепна?

— Восхитительна! Никогда я не видала никого прекраснее молодого священника, который совершал службу; все женщины были от него в восторге.

Монсеньор улыбнулся.

Снова наступило минутное молчание. Графиня внешне совершенно равнодушно возобновила разговор.

— Итак, вы говорите, что в Квиринале...

— Большое беспокойство. Последние события во Франции сильно подорвали здоровье папы. Три месяца назад болезнь вдруг усилилась; вы помните все предположения, которые тогда делались. Я узнал всю правду от камердинера, но это касается политики, и я не знаю...

— Всё равно говорите, она более не пугает, а забавляет меня. Я слушаю вас.

— Новое французское правительство задумало расположить к себе духовенство — начали заискивать перед парижским архиепископом; прелат держался настороже и холодно встретил официальные ласки, он дал понять, что твёрдо решил не соглашаться на требуемые общественные службы без формального разрешения верховного первосвященника, но предложил, однако, послать в Рим ходатая.

— Я его помню, встретила во французском посольстве. Приём, оказанный ему всем духовенством, удивил меня, но мне сообщили по секрету, что он привёз к папе письмо от французской королевы.

— Кроме того, у него было поручение и от архиепископа. Святой отец, ознакомившись с содержанием обеих депеш, задал посланнику несколько вопросов. С колебанием, свидетельствующим о его опасениях, он спрашивал, не следует ли предполагать, что новый порядок вещей слишком склонен к демократии. Посланник возражал, что не таковы намерения французского двора. Сначала это, казалось, успокоило папу, но вскоре, стараясь придать голосу как можно более твёрдости, он ответил: «Я признаю французского короля только после того, как ознакомлюсь с мнениями прочих государей».

Посланник преклонился, но в нескольких словах дал понять, что подобное упорство может привести к разъединению церквей галликанской и римской; на что папа с гневом возразил: «Ведь сказано же в Писании, что будут расколы и ереси».

Дипломат, убеждённый, что ему не победить упрямства папы, обратился к влиятельным лицам, окружавшим святого отца.

Графиня сделала поощрительный знак.

— Папу, — продолжал монсеньор, — провели так ловко, что он согласился признать короля французов.

С этого времени святой отец впал в мрачную меланхолию, нравственное огорчение увеличивается физическими страданиями. Его святейшество чувствует в суставах оцепенение, при котором всякое движение болезненно и почти невозможно. Это положение усугубляется с каждым днём; вчера состояние его так ухудшилось, что на выздоровление не остаётся никакой надежды.

— Итак, — воскликнула почти радостно графиня, — мы должны приготовиться к избранию нового папы!

На это восклицание монсеньор отвечал лишь глубокомысленным молчанием. Этот разговор происходил в обширной гостиной, расположенной в нижнем этаже Навонского дворца.

Пора нам познакомиться с обоими собеседниками. Донна Олимпия была одной из самых знаменитых женщин Рима, несмотря на своё неопределённое общественное положение. Она родилась в Кремоне, но долго жила в Венеции и сохраняла тамошние обычаи, наречие и скрытность. Вдова графа Фацио-ди-Серраваля, она владела в Ломбардии, близ Мантуи, богатым поместьем, в котором возделывался рис. В преклонных летах она предпочла Рим всякому другому месту и выбрала Святой город для своего жительства, потому что он особенно нравился ей своими жаркими и постоянными интригами. Страсть к интригам пережила в ней две другие, бывшие у неё в молодости и в зрелом возрасте страсти: к любовным приключениям и к ханжеству. Надменная красота черт и величественная стройность давали ей ещё некоторые права на поклонников, но не этим достоинствам была она обязана тем влиянием, которое имела на римское общество. Никто не думал справляться о летах графини Серраваль — она скорее казалась не молодой, чем старой; впрочем, когда она хотела кого-нибудь подчинить себе, нападение её бывало столь внезапным, что отнимало у всякого время и возможность рассмотреть её наружность. Обворожительность её речи была быстра и непреодолима и поддерживалась всегда проницательным взглядом и оживлёнными и выразительными жестами. Когда донна Олимпия поселилась в Риме, она обратила на себя всеобщее внимание той пышностью, которою окружала своё ханжество: она посещала церковь с неутомимым усердием, выказывалась благодеяниями и милосердием, и набожность её приобрела скоро известность в высших слоях общества, о ней заговорили в Ватикане и других папских резиденциях. В это время донна Олимпия перешла ту границу, которая отделяет молодость от остальной жизни, — по прибытии в столицу ей было тридцать лет, и без малого двадцать лет прожила она в Риме.

Благодаря своей добродетельной репутации прекрасная графиня была причислена к знаменитейшим богомолкам и жила в дружбе с духовными сановниками.

Притворным смирением она достигла удовлетворения как тайных порывов своего честолюбия, так и своей непомерной алчности.

Не злоупотребляя своим положением, графиня ловко сумела пользоваться им с благоразумной умеренностью.

Приняв тайное участие в нескольких тёмных интригах, она сумела выказать столько хитрости, что впоследствии самые честолюбивые замыслы стали искать её союза и советов. Тогда алчность её перешла всякие границы, она явно стала торговать тем влиянием, которым располагала, и, обладая важными тайнами, умела одним взглядом наводить ужас на тех, кто становился ей поперёк дороги.

Донна Олимпия была не столько честолюбива, сколько скупа; власть для неё была не целью, а только средством к обогащению.

Она смело возглавила легион римских женщин, стоявших на пути ко всем проискам и милостям и принимавших участие во всех политических интригах. Дворец её сделался центром их действий, тут же происходила торговля священными предметами и постыдный торг духовными должностями.

Добрая слава донны Олимпии значительно пострадала от подобного поведения; не стесняясь в средствах для достижения целей, она выказала, что далеко не строго придерживается своих прежних честных правил, и свет, всё ещё боявшийся графини, лишил, однако, её своего прежнего уважения.

В то время, когда происходят описываемые события, донна Олимпия, находясь выше прославленных куртизанок, стояла, однако, гораздо ниже тех женщин, с которыми сблизило её происхождение и имя мужа.

...Графиня Серраваль была той особой, с которой беседовал в Навонском дворце монсеньор Памфилио, один из самых коварных прелатов римского духовенства.

Памфилио происходил из дворянского рода, но с самых юных лет вступил в ряды церковной бюрократии; он выделился не качествами и способностями, но необычайной вкрадчивостью своего характера, своим удивительным коварством и своею раболепной преданностью. Воспитанный иезуитами, он с ранних пор постиг премудрости своих учителей. Памфилио, нося титул монсеньора, не имел никакого священнического сана, он был лишь одним из близких к Церкви людей и всегда носил полусветский, полудуховный костюм; обязанный духовенству своим воспитанием, он был ему близок и по своим вкусам и наклонностям.

Титул монсеньора соединялся с некоторыми должностями, которые он занимал, и Памфилио охотно сохранял его, потому что этот титул льстил его самолюбию.

Получив от родителей, которых он потерял ещё в детстве, значительное состояние, монсеньор Памфилио почти удвоил его в продолжение своей служебной деятельности.

Во всё время своей духовной, политической и гражданской карьеры он умел искусно лавировать между двух огней. В первые годы XIX столетия, когда во время папства Пия VI и Пия VII Рим был так строго наказан низложением и пленением пап, Памфилио нашёл себе убежище в дипломатии, стараясь ловко услужить и нашим, и вашим. Тогда он был страстно предан французам, овладевшим Римом, и давал им тысячи доказательств своей верности и преданности. Его назначали на все переговоры, которые велись с Францией для восстановления в ней истинного католицизма, и он сумел приобрести благосклонное внимание как папы, так и Наполеона.

Когда обстоятельства переменились и Пий VII возвратился в Рим, Памфилио, успевший заслужить доверие этого первосвященника, был некоторым образом виновником тех мер, которые доставили всему свету зрелище папы, объявляющего свою погрешимость.

Он был поверенным тех двух кардиналов, которые продиктовали папе отречение от Конкордата, о котором последний в своём письме от 24 марта 1813 года говорит Наполеону, что это дух тьмы — сатана подсказал ему эти пункты. Памфилио затем явился тайным агентом преследований, начавшихся в Риме с возвращением папы, против тех его подданных, которые перешли на сторону французов и которые благодаря усердию доносчика были теперь частью казнены, а частью сосланы.

Ему же приписывали и редакцию буллы, которая в следующем году, в самый восьмой день праздника Игнатия Лойолы, восстановляла орден иезуитов. Выражения этого знаменитого воззвания вполне достойны внимания истории:

«Весь католический мир единогласно взывает о восстановлении иезуитов. Слава католической веры обязывает нас внять мольбам всех народов, преобразовав это священное воинство. Велик был бы наш грех перед Богом, если бы при той громадной опасности, в которой находится ныне вся христианская церковь, мы пренебрегли помощью, даруемой нам благим Провидением Христа...»

А далее идут слова уже совсем в другом тоне:

«Убеждённые столь могущественными причинами, мы поставили заведомо, ради повсеместности нашего апостольского могущества и на вечные времена, что все льготы, привилегии и права, дарованные иезуитам Российской Империи[1] и Королевства Обеих Сицилий, будут отныне простираться и на всех иезуитов в Нашей Церковной области, а равно и во всех прочих государствах». Эта булла была послана из Ватикана в Тюильри как дар, приятный Реставрации. Получив известие о возвращении Наполеона, Пий VII бежал в Геную, куда за ним последовал и Памфилио.

При Льве XII он является подстрекателем папы к той грозной булле против философов, которая стала посмешищем всего католического мира; в это время в римском совете всё, казалось, приняло смехотворный характер: был объявлен юбилей, покрывший наши улицы процессиями — неуместными воспоминаниями мрачной, невежественной и варварской эпохи.

Почти в это же самое, столь странно ретроградное время была отправлена из Квиринальского дворца в павильон Флоры к герцогу Ангулемскому шпага — громадный меч, весь усыпанный бриллиантами, а к герцогине, его супруге, серебряный молоток, которым папа открыл Святые ворота, la Porta Santa — открывающиеся лишь в юбилейные дни, медали, камеи и раки с мощами.

Эти символические дары должны были служить царствующему дому поощрением к ненависти и преследованию развивавшихся в то время учреждений нашей политической свободы.

Таким образом, Памфилио был поочерёдно действующим лицом в самых странных и противоречащих друг другу происшествиях. С давних пор он был в милости у Льва XII и дважды сопровождал его в Париж, в первый раз, когда тот, ещё будучи кардиналом Ганнибалом дель Генга, рассыпался в лести перед императором, и во второй, когда этот же прелат возвратился в Париж как чрезвычайный нунций папы к Людовику XVIII и поздравлял его с тем, что «господь Саваоф» привёл его на трон предков, чтобы положить конец скорби и несчастиям Святой Невесты Христа — католической церкви, которая не переставала стонать под гнетом несчастий, причинённых узурпатором. Устояв на развалинах трёх папств, этот человек был живым олицетворением трёх злосчастных царствований. Молва и двусмысленные толки, ходившие впоследствии часто о нём в обществе, напоминали ему все те отвратительные происки и интриги, в которых он когда-то принимал самое деятельное участие.

Одной из самых забавных выдумок этого монсеньора, прославившегося в Риме своей расточительностью, была мысль внушить Льву XII, что он приобретёт славу ревностного папы, ограничив насколько возможно роскошь римской общественной жизни и её развлечений. Одежда, убранство домов, балы и театры первые подверглись опале.

Женские туалеты также не были пощажены. Под страхом отлучения было запрещено портнихам, белошвейкам и модисткам шить слишком открытые платья.

Зато правда, что римский разврат никогда ещё не достигал таких страшных размеров, как под влиянием подобных притеснений; но гнев женщин на Памфилио был долго неумолим, и прощение впоследствии стоило ему дорогой цены.

Монсеньор хорошо знал, какую сильную и единодушную ненависть питало к нему всё римское население, но досаду свою он скрывал под личиной добродушия, подобно тому как донна Олимпия скрывала свои страсти под видом тихой и ясной весёлости. Оттого-то они, никогда не сговариваясь, действовали всегда заодно и не скрывали друг от друга своих тайных замыслов.

Донна Олимпия с радостью видела приближение выборов с обычной их борьбой, в которой представлялся широкий простор для её продажности и корыстолюбия: в приближающемся соборе она предвидела золотую жатву.

Памфилио посреди многочисленных сделок со своей совестью оставался верен только одному чувству, которым была непоколебимая преданность иезуитам и их выгодам; пожалуй, только ещё одно чувство могло сравниться с этим по своей силе и искренности — глубокая непреходящая ненависть к французам, врагам того ордена, которому он был предан не на живот, а на смерть.

Монсеньор намекнул графине, что собор для избрания нового папы будет, вероятно, в первых числах декабря, и в это предположение, основанное на квиринальских слухах, он гораздо более верил, чем в непогрешимость папы, земное назначение которого прерывалось смертью.

Когда слух о том, что жизнь папы в опасности, распространился между членами святейшей коллегии, нужно было видеть те многочисленные и внезапные превращения, которые совершились между монсеньорами. Все стали набожны, усердны к молитве, чисты и милосердны; самые развратные казались самыми непорочными; некоторые, известные своим грубым высокомерием и дерзкой надменностью, чтобы привлечь к себе толпу, становились любезны, благосклонны и кротки. С приближением собора всё римское духовенство начинало походить на собрание святых. Донна Олимпия очень метко называла это состояние lа portiera del pontificato — преддверием первосвященства.

Многие играли другую комедию — одни, обладая действительными познаниями, старались скрыть их, чтобы не возбуждать против себя остальных членов коллегии, которая была слишком большим врагом просвещения, чтобы очень любить науку; другие, напротив, хвастались учёностью, которой не обладали, наслаждаясь похвалами невежд, пытающихся этим показать, будто бы тоже что-нибудь знают.

Тогда говорили: Nеlla corte di Roma, quell о mostra di sapper tutto sa niente, chi finge di saper nulla sa il tutto — кто думает, что знает всё, — ничего не знает; кто притворяется, что ничего не знает, — знает всё.

Затем наступал длинный ряд притворств и мошеннических проделок, которыми старались привлечь на свою сторону выгоды голосования; каждый выставлял на всеобщее обозрение несуществующие немощи, одни казались согбенными от старости, другие жаловались на страдания, которых вовсе не ощущали; все подражали нищим, старающимся разжалобить прохожих зрелищем притворных страданий.

А между тем происки и партии образовались во всех слоях римского населения. Партии не пренебрегали даже самым незначительным влиянием низшего сословия и привлекали его к себе, пытаясь вырвать друг у друга папский престол.

Казалось, что в этом торжественном случае к донне Олимпии вернулось всё усердие, сила и жар её молодых лет.

Она желала папу, который, повинуясь традициям трёх предыдущих царствований, продолжал бы восстановление иезуитского ордена и унижение французского либерализма. Усилия её не касались политики и религии, она стремилась лишь к тому, чтобы устранить всё, что было противно её личным выгодам. Она не упускала ничего, что могло бы служить успеху. Отдавшись вся таинственному выбору, который занимал её мысли, она старалась открыть широкую дорогу своему избраннику.

С коварством, ей одной свойственным, она изучала планы каждого кардинала, а о том, к которому стремились все её мысли, отзывалась почти без всякой похвалы, но зато она знала, что следовало говорить о нём тем, благосклонностью кого хотела овладеть. Каждый день был занят у неё многочисленными визитами, и повсюду она приобретала множество союзников. Среди этих хлопот застал её однажды громкий звон главного колокола в Капитолии, возвещавший Риму о кончине верховного первосвященника. 30 ноября 1830 года Пий VII испустил дух в Квиринальском дворце; после того как внутренности по обычаю были вынуты из тела и, заключённые в урну, перенесены в церковь святых Викентия и Анастасия, бренные останки были выставлены в Паулинской часовне того же дворца.

Тотчас после того, как верховный глава отдал Богу душу, кардинал-камерлинг, управляющий Церковной областью и заведующий юстицией, отправился в Ватикан и Квиринал и вступил в обладание ими от имени апостольской палаты. В знак траура он был одет в платье лилового цвета; секретари палаты сопровождали его, все в чёрном, никому из прочих кардиналов не дозволялось присутствовать при этой церемонии.

Камерлинг составил подробную опись всех вещей, находящихся в обоих дворцах, и затем разослал караулы ко всем городским заставам, в замок святого Ангела и на все городские почты.

После этого он выехал в парадном экипаже, предшествуемый начальником папской гвардии, отряд швейцарцев, обыкновенно сопровождающий папу, составлял его конвой.

Колокольный звон с высот Капитолия возвещал Риму не только смерть папы, но также и то, что для охранения общественного спокойствия были уже приняты все надлежащие меры.

При входе во внутренние покои папы кардинал-камерлинг трижды громко произнёс его имя, не то, которое было им принято в первосвященстве, а то, которым он был крещён, Франциск! Франциск! Франциск! Войдя затем в кабинет Его Святейшества, он разбил церковную печать и рыбачий перстень, для того чтобы во время междуцарствия нельзя было утверждать грамот.

В рыбачьем перстне, который папа носит обыкновенно на безымянном пальце левой руки, оправлен камень с изображением святого Петра, держащего в руках закинутую в воду удочку.

На церковной печати вырезаны образа святых апостолов Петра и Павла с крестом и бюст папы. Эту печать папе подносит сенат; стоит она около двухсот экю.

Потом, в присутствии канцлера и важнейших чиновников государственной канцелярии, камерлинг убрал изображение покойного папы с печати, которой скреплялись буллы, самая же печать, так же как и собственный клейнод папы с девизом, заимствованным из Священного писания, были сохранены.

Так как местом погребения пап должна быть непременно церковь Святого Петра, то сюда всегда и переносят останки тех, которые умерли в Монтекавале, Квиринале или в других дворцах. Эта церемония совершается всегда с мрачным великолепием.

Из Квиринала процессия двинулась вечером при свете факелов. Тело, облачённое в красную мантию с епитрахилью на груди, лежало на открытой колеснице, напоказ всему народу, собравшемуся вокруг, чтобы на него взглянуть. Около самого тела толпа прелатов, монсеньоров, священников и монахов ехала верхом на лошадях, покрытых чёрными попонами. Отряды лёгкой кавалерии и кирасир сопровождали процессию, всё шествие замыкалось артиллерией.

Тело папы три дня было выставлено в церкви Святого Петра. Громадный катафалк, поставленный в часовне Святых Таинств, возвышался за решёткой и издалека был виден народу; тело располагалось таким образом, что ноги, обутые в папские туфли, были просунуты сквозь решётку, для того чтобы народ мог к ним прикладываться. Куланус, оставивший нам записки о двух соборах, бывших после Александра VIII и Иннокентия XII, рассказывает, что он, проникнув вслед за герцогом и герцогиней Невер через потайную дверь в часовню, где стояло тело Иннокентия XII, не нашёл там ни духовенства, ни служб. Вокруг катафалка стояло двенадцать деревянных подсвечников, выкрашенных чёрной краской, и единственным сторожем был ребёнок с опахалом, которым он обмахивал мух с лица покойника, а рукояткой бил через решётку тех, кто, не довольствуясь позволением целовать туфли, простирал свою набожность до того, что пытался их похитить.

Похороны Пия VIII продолжались шесть дней. В течение этого времени кардиналы имели несколько конгрегаций, то есть совещаний относительно военных и гражданских чинов области. Тут же был избран председатель собора и назначены доктора, хирурги и другие лица, которые должны состоять при кардиналах во время выборов.

Святейшая коллегия давала в то же время аудиенции послам всех государств; тут происходили взаимные уверения в дружбе и предложения содействия к охранению свободы собора.

Послы при входе в приёмную залу трижды коленопреклонялись, как будто бы в присутствии папы, и поднимались лишь по приглашению кардинала-декана, который и отвечал им от имени всей коллегии. Охранители римского народа, обязанность которых заключается в защите римских гражданских льгот, прав и привилегий, послы земель, находящихся в зависимости от святейшего престола, явились в свою очередь заверить кардиналов в своём им повиновении. Места охранителей занимаются обыкновенно креатурами сенаторов, и они стоят почти рядом с ними на иерархической лестнице.

Пустые почётные должности, на которых жалованье получают без всякого дела!!!

Надгробная речь покойному папе была произнесена в последний день похорон, и этим завершились погребальные церемонии.

Приближалось время открытия собора.

Пока в Ватикане совершались все эти формальности, римское население не оставалось праздным и равнодушным.

Донна Олимпия во главе всех влиятельных женщин высказывала необыкновенную деятельность.

Памфилио тоже принимал участие во всех интригах и особенно старался захватить в пользу иезуитской партии ревнителей голоса присутствующих кардиналов. С давних пор он был связан с графиней Серраваль какими-то таинственными узами. Презрение и ненависть, которые они питали друг к другу, отступали перед необходимостью и неизбежностью их союза, и, не имея возможности разойтись, они оставались тесно связанными.

Чтобы хорошо понять план и уловки донны Олимпии, не следует забывать, что в Риме женщины пользовались всегда громадным влиянием.

Могущество прелестниц и фавориток в этом католическом государстве было всегда сильнее, нежели при любом из самых развращённых дворов Европы. Во все времена мы видим пап и кардиналов под башмаком у женщин, дерзко злоупотреблявших своим постыдным влиянием. Женщины в Риме предпочитали властвовать над городом, наполненным священниками, нежели над целым государством, населённым светскими людьми.

Донна Олимпия гордилась своим именем. Оно напоминало ей о славе другой донны Олимпии, которая во время папства Иннокентия X в продолжение одиннадцати лет нераздельно правила областью святейшего престола.

В честь этой женщины была выбита медаль с её изображением на лицевой стороне; на обороте медали был представлен папа в женской причёске с прялкой и веретеном в руках. Эта же женщина говорила папе, избранному по её милости:

— Отдайте мне ваши два ключа.

— Нет, не оба, один только.

— Я требую оба, вы ведь способны отдать мне ключ от ада, а от рая, пожалуй, оставите себе.

Женщины, которых донна Олимпия завербовала под знамёна своих интриг, выказывали столько жару и усердия, что их в Риме звали le donne prelati (женщины-прелаты), а их увенчанные митрами рабы носили презрительное название prelat-donne (прелаты-женщины).

Они интриговали со всеми партиями.

Испанцам они восхваляли преданность их кандидата этому народу; французам его симпатии к их стране; всем говорилось что-нибудь подобное, с ревнителями же они вели тайные переговоры.

Донна Олимпия и её агенты твердили повсюду, что Рим может процветать только при buon papa per le donne — папе, добром к женщинам, и cioe inchinato ad amare il sangue donesco — наклонности которого были бы мягки и женственны.

В то время как высшее римское общество было так занято, другими слоями овладел полный разлад мнений, дававший чувствительные толчки всеобщему направлению. На улицах, в общественных местах, в церквах, повсюду только и было речи, что о выборах, в трактирах за Тибром одинаково возводили и низлагали пап, как и в лучших отелях на Испанской площади, наполненных множеством иностранцев, приехавших в Рим специально к этому случаю.

Тут перебывало уж больше пап, чем было кардиналов. Разговорам о предстоящем торге голосами не было конца: простонародье откровенно говорило: «Луковица на рынке дороже кардинальского голоса на соборе, все эти господа кардиналы теперь смирнее ягнёнка».

Одна часть города была уверена, что выбор падёт непременно на такого-то; в другой за этим же предполагалось меньше всего шансов; одних превозносили, других унижали; то пробегал слух, что испанцы взяли верх, то вдруг торжествовали французы; сколько тут являлось пап от Испании и от Франции, о которых и не думал народ, и сколько их создавал в своём воображении народ без всякого ведома Испании и Франции!

Это положение дел благоприятствовало замыслам донны Олимпии, она подстерегала всякий договор, всякую сделку; она не щадила золота своим шпионам, удвоила свою бдительность и на каждом важном пункте имела преданных людей.

Успех то улыбался ей, то вдруг покидал её, и она видела себя одинокой, всеми оставленной.

Паскен, видя, что она, увлёкшись честолюбивыми замыслами, забыла даже свою прежнюю набожность, разделил её имя на две части и назвал её Olim-pia — некогда благочестивая.

Между тем наступило время явки на собор. Донна Олимпия, расставаясь со своим кардиналом-протеже, сказала ему:

— Я хочу вас увидеть только папой.

— Если вы не будете папессой, — отвечал ей тот, — я не хлопочу сделаться папой.

Невозможно описать во всех подробностях те уловки, к которым стали все прибегать с приближением собора.

Каждый старался нравиться и обманывать, на каждом шагу были расставлены сети и западни.

Самые искусные соискатели папства задолго стараются устранить от себя все такие должности, которые могут им повредить и каковы, например, дипломатические миссии.

Часто кардиналы лишь потому, что принадлежат к известной нации или роду, или по некоторым подозрениям и недоверию к ним, должны бывают отложить навсегда всякое попечение о пастве.

Самым лучшим условием для достижения папства бывают видимые немощи, обещающие лишь краткое пребывание на первосвященническом престоле.

2. Во время собора

Теперь проникнем на собор: это всё равно что пройти в Рим через потайную дверь. Для римского духовенства собор есть лучший случай выказать свою хитрость и коварство, в которых они изощряются более пятнадцати веков перед лицом всего мира.

Канонические правила дозволяют кардиналам выбрать место собора; но об этом рассуждают лишь для формы.

Обыкновенно выбирался Ватиканский дворец, как место по своей обширности всего более доступное для народа, стечение которого бывает всегда очень значительно.

Три последних собора, на которых были избраны Лев XII, Пий VIII и Григорий XVI, происходили в Квиринале. Избрание же Пия VII было произведено совершенно неожиданно; его совершили по приказанию генерала Бонапарта тридцать пять кардиналов, собранных в Венеции.

Происхождение соборов для избрания пап относится к 1268 году. После смерти Климента IV кардиналы собрались в Витербе, но, прожив там два года и никого не выбрав, хотели уже разойтись, когда Святой Веневитий посоветовал жителям запереть членов святейшей коллегии. Отсюда-то и ведёт своё начало собор, который впоследствии буллой Григория X был объявлен обязательным.

На другой день после погребения была отслужена торжественная обедня Святого Духа, была произнесена латинская речь и кардиналы процессией прошли в капеллу, воспевая Veni Creator. Были прочтены все буллы, касающиеся избрания, и кардинал-декан обратился к своим сотоварищам с убеждением точно исполнить все эти предписания.

Собор происходит в обширной галерее, в которой устраивают два ряда келий, разделённых проходным коридором; кельи отделяются одна от другой тонкими дощатыми перегородками; каждый кардинал скромно обивает свою келью зелёной или лиловой саржей и прибивает свой герб снаружи на дверь.

Согласно смыслу апостольских правил, все кельи должны быть совершенно одинаковы и расположены на одном этаже и даже по одному направлению; поэтому-то несколько зал таким образом и приготовляются. Каждая келья состоит из покоя для кардинала и небольшой комнатки для конклавистов — кардинальских прислужников. В них нет печей, и они нагреваются из соседних комнат, которые остаются незанятыми.

Зимой все окна замуровывают и оставляют лишь маленькие просветы, так что царит повсюду глубокий мрак. Летом окна отворяют на двор и в сад. Вся келья бывает величиной от трёх до четырёх квадратных метров. В келье при кардинале состоят секретарь и камер-юнкер. Кардиналы-князья имеют по три прислужника. Места конклависта добиваются всегда очень многие, потому что с ним связано множество выгод. Апостольская палата выдаёт каждому из них известную сумму во время собора и такую же после собора; новый папа жертвует на них десять тысяч римских экю.

Кроме того, они пользуются некоторыми преимуществами и в будущей духовной карьере.

Должность это чисто лакейская, что, однако, не мешает молодым прелатам добиваться и занимать её, — так недалеко в Риме честолюбие от низости. Все эти прислужники носят платье одинакового цвета.

Ризничий и его послушник, духовник-иезуит, ключарь коллегии, четыре церемониймейстера, два доктора, аптекарь, два цирюльника, два их помощника, каменщик, плотник и двенадцать fachini (чернорабочих) составляют службу собора. Лакеи одеты в лиловый цвет.

Когда кардиналы явились на собор, тем, кто чувствует себя не в силах остаться до конца выборов, предлагают удалиться; затем все двери запирают и повсюду, у всех выходов, ставятся часовые, даже все окрестности от замка Святого Ангела, с одной стороны, и на всё протяжение Лонгарской улицы, с другой, оберегаются патрулями. В верхнем и нижнем этажах того дворца, где заседает собор, располагаются смотритель, гоффурьер и многочисленный отряд войска.

Сообщение с послами и министрами иностранных держав происходит лишь с разрешения и в присутствии властей. Камерлинг в продолжение всего собора живёт в папском дворце, ездит по Риму со швейцарской гвардией, чеканит монету со своим гербом и управляет консисторией.

Когда кардинал заболевает, он может выйти из собора, но уже не имеет права возвратиться.

По концам замурованных коридоров находятся высокие рамы с решётками; отсюда-то и ведутся разрешённые переговоры; говорят громким голосом и непременно по-итальянски.

Перед тем как окончательно замкнуть собор, разрешается ещё один день для посещения и переговоров с кардиналами, после чего все, не участвующие на соборе, изгоняются, каков бы ни был их чин и звание.

Свидания происходят согласно предписанным правилам. В этих разговорах молодые кардиналы обыкновенно жалуются на скуку и расспрашивают о городских слухах, о праздниках, обществе, скачках, садах, об охоте и всех удовольствиях, которые им, к сожалению, пришлось покинуть. Часто старики, выведенные из терпения этой болтовнёй, ропщут и журят своих молодых сотоварищей, пустые разговоры которых им надоедают и нарушают их глубокие думы, а ещё чаще их интриги.

Кельи распределяются между кардиналами по жребию, часто два кардинала противоположных партий живут по соседству на соборе, тогда начинается нескончаемый ряд предосторожностей, чтобы не быть услышанным в соседней келье. Притворяются больными, чтобы повидаться друг с другом, пока другие кардиналы в капелле, и тогда, сидя на постели, говорят шёпотом. Чаще всего подобные свидания происходят ночью.

Соборы эти, часто затягивающиеся на столь долгое время, кончались бы гораздо скорее, если бы на них точно придерживались правил, выработанных Лионским поместным собором. Одно из этих правил, например, предписывает запирать кардиналов в тёмные, неудобные и душные чуланы и позволяет на обед в первый день только два блюда, на третий день одно, а на восьмой только кусок хлеба и стакан вина.

Это правило никогда не выполнялось. Один обед кардиналов на соборе — это уже само по себе целое происшествие.

Апостольская палата принимает на себя все расходы по собору; она оплачивает устройство келий, вознаграждения и жалованье прислуге и чиновникам, она же покрывает расходы на стол кардиналов. Однако многие, имеющие при себе служащих, предпочитают получать обед из собственных домов.

В Риме повсюду примешивается процессия, даже обед кардиналов приносится на собор чуть ли не с торжеством. Вот порядок шествия.

Впереди два гайдука несут деревянную булаву, выкрашенную лиловой или, если кардинал был посвящён последним папой, зелёной краской.

Камердинер со столовым серебром; камер-юнкеры по двое в ряд с обнажёнными головами.

Метрдотель с салфеткой на плече. Мундшенки и мундкохи.

Два гайдука с огромным котлом на коромысле, в котором находятся кушанье и посуда. За ними следуют лакеи с вином и фруктами в корзинах.

У дверей Ватикана эта процессия называет имя своего кардинала, и ей отворяют.

Все кушанья пересматриваются; имеют право разрезать дичь, пироги и рыбу и вообще птицу, в которую можно было бы запрятать какую-нибудь записку.

Стаканы и бутылки должны быть прозрачны, в вазах необходимо видеть дно.

Но несмотря на эти предосторожности, именно при помощи пищи и происходят сношения; достигли даже такого совершенства, что придают кушаньям иероглифическое — таинственное значение; особенно изощряются в этом на десерте и его лакомых видоизменениях; фрукты имеют свой язык и, как говорят в Риме, срываются прямо с древа познания добра и зла. Однажды благодаря записке, переданной в трюфеле, произошло избрание, сбившее с толку все расчёты противной партии и разрушившее все её планы.

Эту штуку, говорят, выкинул французский посланник.

Теперь очевидно, что эта якобы вполне таинственная обстановка собора не что иное, как торжественная мистификация.

Кажущийся строгий надзор, о котором всегда столько кричат, существует лишь внешне. Золото — ключ, отворяющий все двери. Если тайны собора узнают не всегда, то это лишь благодаря личным расчётам, а никак не официальной бдительности.

Право избрания пап, присваиваемое себе римским духовенством, есть истинное хищничество, особенно после того как папы так расширили свою духовную и светскую власть. Само собою разумеется, что первобытная Церковь имела полное право избирать себе пастырей, но они не должны были забывать смирения, коему научил их Христос словами «Царство Моё не от мира сего». Право на это избрание потому часто и оспаривалось; но соборы утвердили его; папы собирают соборы, соборы назначают пап, да наконец ведь легче же было собрать собор, чем подыскивать действительные на это основания.

Прежде в избрании, кроме духовенства, участвовал и римский народ. Но часто народные симпатии не совпадали с честолюбием прелатов, и под предлогом устранения волнений и беспорядков избрание было поручено одному духовенству, которое скоро предоставило это право кардинальской коллегии и подчинило избрание римским интригам. И все эти суетные расчёты были поставлены соборами под божественный покров.

Существует четыре вида выборов. Поклонение, Компромисс, Баллотировка и Соединение голосов.

Поклонение происходит в том случае, когда кардинал, подавая свой голос, подходит к тому, кого избирает главой церкви, торжественно объявляет его папой, и примеру его тотчас же следуют две трети остальных кардиналов; для поверки этих выборов производится обыкновенно баллотировка, но почти не бывает случая, чтобы подобный выбор был когда-нибудь применяем. Компромисс есть полномочие, даваемое нерешительными избирателями нескольким членам собора на избрание папы. Баллотировка есть голосование запечатанными записками. Соединение голосов употребляется лишь в крайности. Когда видят невозможность собрать две трети голосов в пользу одного лица, то собирают и соглашают мнения путём переговоров; строжайше запрещается соединение голосов в пользу лиц, которые были отвергнуты баллотировкой. Два раза в день: в шесть часов утра и два часа пополудни младший церемониймейстер обходит всё помещение собора, созывая кардиналов ad capellam Domini — в храм Господень.

Выборные записки кладутся в определённом порядке в чашу, поставленную на алтаре в Сикстинской капелле Ватикана или Квиринала, которые обе одинаковой величины; эти записки, приготовляемые заранее кардинальскими прислужниками, заключают в себе имя избираемого, имя подавшего за него голос и девиз, подтверждающий личность избирателя, они запечатаны специально для этого придуманной печатью без кардинальского герба. Голоса больных кардиналов приносятся из их келий слугами и кладутся в закрытый ящик с отверстием наверху. Поверщики и ревизоры, избираемые по жребию, вынимают голоса с бдительностью, доходящей до мелочности, так они боятся обмана и подлога. До начала этих различных церемоний кардиналы приносят присягу в том, что будут выбирать достойнейшего, и всё это сопровождается священным песнопением. Каждый кардинал подаёт свою записку на золотом дискосе.

Во время чтения этих записок кардиналы отмечают число голосов, поданных в их пользу и в пользу их противников. Если кто-нибудь из кардиналов получил две трети голосов, проверяют баллотировку, сличая тождество девизов; добавочные голоса подвергают тоже тщательному пересмотру.

Если ни одно имя не получило двух третей голосов, записки сжигают, и выборы возобновляются. Поэтому-то любопытная толпа так и следит за трубой капеллы, дым из неё каждый раз доказывает, что баллотировка должна начаться снова. Эта церемония выбора сопровождается множеством мелочных обрядов, к которым примешивается и присяга. Во время выборов кардиналы служат в капелле обедни на шести алтарях; билетики, сложенные в осьмушку, заключают в себе множество странных сопоставлений, которые одинаково трудно как понять, так и объяснить. Жак Эймон, автор «Картины римского двора», подробно описал эти выборные записки, которые он называет «коварными билетами, употребляемыми кардиналами на соборе». Записывая свои голоса, кардиналы употребляют тысячи ребяческих, мелочных предосторожностей, чтобы скрыть свой выбор и изменить свой почерк, и, чтоб нельзя было прочесть сквозь бумагу, они разрисовывают наружную сторону записки арабесками и каракулями. Старые дети!

История старинных соборов переполнена не только интригами, хитростью и вероломством, но преступлениями и ужасными жестокостями. Железо и яд пускаются в ход на каждых выборах; всякий раз при наступлении зловещего времени, когда святой престол оставался незанятым и когда столкновение самолюбия кардиналов наводило ужас на троны и нации, Рим и христианство наполнялись пагубными раздорами, ненавистью и кровопролитием.

Приближаясь к более современной эпохе, мы находим более внешнего спокойствия, но идеи переменились менее, нежели ход вещей; старинные пороки соборов ещё не исторгнуты с корнем. Коварство, лицемерие, интриги, хитрость и продажность продолжают существовать; встречается бесчисленное множество партий, разнообразие которых, кажется, увеличивается при каждом соборе. Так, в 1689 и 1691 гг. действовало шесть главных партий, из которых одна распадалась на две части; вождями главных партий были Франция и Австрия, бывшая представительницей Германской империи и Испании. Из 63 кардиналов только трое не принадлежали ни к какой партии.

В конце XVIII столетия, при выборе Пия VI, встречаются уже только две партии, поглотившие все остальные: партия коронованных лиц и партия вечных ревнителей — прелатов, продавшихся иезуитам, ревность которых была лишь маской лицемерия. Казалось, собор затянулся бы до бесконечности, если бы испанский министр Флорида-Бланка не догадался привлечь на свою сторону любовниц кардиналов, противных партии корон, и заставить прелестнейшие уста Рима изречь волю Святого Духа; золото Франции и Испании расточалось этим королевам собора, а они в свою очередь обещали повлиять на своих поклонников в пользу того кандидата, которого им укажут. Французский кардинал Бернис, которого называли вторым римским папой, узнав, что происходило, заставил римских куртизанок поддержать избрание кардинала Жан-Анж Браски, которого он считал преданным Франции, и по избрании тот принял имя Пия VI. Но Бернис забыл, однако, то, что этот кардинал был одним из самых рьяных ревнителей и приверженцев иезуитов, которые, разумеется, не позаботились напомнить об этом послу наихристианнейшего короля. Наконец, последний собор, действия которого мы здесь описываем, состоял только из двух партий: включительной и исключительной. Первая старалась набрать как можно больше голосов, для того чтобы беспрепятственно руководить выборами, другая стремилась составить такое значительное меньшинство, которое могло бы устранить всякие ей не нравившиеся выборы. Борьба этих двух партий, в которой действуют ревнители, представляет собою лишь подкуп голосов и продажность совести. Короны, то есть Франция, Австрия и Испания, имеют veto над выбором большинства, но каждое государство может пользоваться этим правом только однажды.

Бывали соборы, например при выборе Пия VI, где борьба доходила до скандала и самоуправства; в то время была написана сатира, в которой действующими лицами были избиратели; она носила название «Собор».

Тут Паскен говорит:

— Я учусь боксировать.

— Зачем? — спрашивает Марфорио.

— Потому что хочу быть папой, а это достигается кулачной расправой.

Римское население всегда нетерпеливо ожидает окончания выборов; для самолюбия великих мира сего, которые ждут всяких благ от нового царствования, томительно ожидание; для горожан — это смутное время, исполненное тревоги; полиция, следя лишь за политическими делами, не наблюдает за Римом, опустошаемым убийцами и разбойниками, и большая часть римского народа живёт в это время милостыней или воровством. Бывали случаи, когда соборы вынуждены были принимать крайние меры для предохранения себя от ярости толпы.

Один историк рассказывает, что при наступлении выборов 1491 года в Риме было до пятидесяти тысяч проституток. Улицы и перекрёстки наполнились ворами и убийцами, разбойники грабили дороги, так что кардиналы, прежде нежели съехаться на собор, должны были для ограждения своих роскошных жилищ от грабежа поместить в них солдат, а около дворцов расставить пушки. Как только собор был открыт, все улицы в кварталах, ближайших к Ватикану, были заняты кавалерией и пехотой и все выходы были заложены громадными брёвнами.

Теперь факты изменились, но страсти остались те же, в такой степени ещё испорчены нравы, обычаи и привычки народа, который в продолжение стольких столетий учился только злу у своих наставников.

Однажды пришлось остановить выборы, потому что число убийств, открыто совершавшихся на улицах Рима, возросло до ужасающей цифры: 182 в столь короткое время. Впрочем, грабёж составляет как бы часть церемониала при выборах.

Кардинал Оттобони, один из кандидатов на папство, для ускорения своего избрания вздумал заставить кардинальских прислужников, лакеев и чернорабочих ограбить его келью, но был, однако, настолько предусмотрителен, что припрятал заранее самые драгоценные вещи. Это было как бы предзнаменованием его успеха. Подобные случаи грабежа повторялись при восьми избраниях. По смерти одного папы лакеи Ватикана и родственники усопшего крадут всё его движимое имущество, так что камерлингу приходится обыкновенно внести в опись только жалкие остатки.

Когда доложили донне Олимпии, что собираются грабить келью её кардинала, она отказалась спасти что-либо и воскликнула:

— Чтобы видеть его папой, я готова пожертвовать даже собой.

Собор вовсе не имеет того достоинства, которым стараются окружить его; всякое искушение имеет к нему доступ, для достижения цели употребляются самые подлые, самые низкие средства; существует даже особый язык, имеющий специальные выражения для всех их интриг и проделок.

Это род французского арго, воровского жаргона.

Самые серьёзные историки и самые поверхностные хроникёры, все сходятся на том мнении, что нет в мире места, где бы тайны, притворство, плутовство и подлог царствовали с большим искусством, чем на соборе.

И Рим осмеливается скрывать весь этот мрак, всю эту ложь под личиной света и истины, называя её наитием Святого Духа. Для римских граждан эта неподвижность пагубна. Чем долее продолжается собор, тем яростнее становятся происки, тем сильнее интриги, старающиеся по крайней мере помешать другим, если сами не могут достигнуть цели. Рим с ужасом видел, что со дня смерти Пия VIII прошло уже шестьдесят четыре дня, и всякий спрашивал с беспокойством, когда же придёт конец этому тяжёлому и неопределённому положению.

Во время собора прелаты, религиозные общины, кающиеся и монахи молятся, служат обедни, совершают крестные ходы, моля Бога о даровании им папы, который был бы достойным преемником апостола!

Эти мольбы редко бывали услышаны.

Накануне 2 февраля 1831 года в Риме разнёсся слух, что кардиналы сошлись наконец в выборе папы, назначение которого произойдёт завтра, и все называли кардинала Мора Капеллари, родившегося в Болонье и рукоположенного Львом XII в 1825 году; ему было шестьдесят шесть лет.

Так же как и в день похорон, народ толпился перед Квиринальским дворцом, заречное население по обыкновению было там особенно многочисленно; все повторяли имя нового папы; но когда его объявили с балкона Квиринала, то его приняли без всяких изъявлений радости: в этом выборе, как и в выборе Пия VI, Пия VII, Пия VIII и Льва XII, была видна рука ревнителей, этих орудий иезуитского ордена — бича всего католического мира. Рим видел, что над ним снова будет тяготеть их иго, и отчаялся добиться каких-либо общественных или политических улучшений.

Множество всевозможных курьеров было разослано во все стороны, так же как и после смерти Пия VIII; волнение в городе, множество экипажей и всё монсеньорство, спешившее во дворец, посольства и толпа духовных лиц, собравшихся со всех концов города, возвещали, что скоро приступят к обряду поклонения. Только донна Олимпия и Памфилио радовались; монсеньор, которому грозили общественным мнением, отвечал: «Сегодня мы деньгами создали религию, завтра религией создадим деньги». Но будущее готовило им обоим горькие разочарования.

3. После собора

Когда после выбора папы он объявил имя, которое желал принять, его провели за алтарь; там церемониймейстеры стали его одевать. Его облекли в белую шёлковую сутану, в полотняный стихарь и в коротенькую мантию из красного атласа; на голову ему одели шапочку из такой же материи; ноги его обули в красные бархатные туфли с блестящим золотым крестом. Кардиналы один за другим прикладывались к его ногам и рукам; святой отец давал им лобзание мира в правую щёку. Потом запели гимн: «Се грядёт первосвященник, Богу приятный и правильно избранный»; церемониймейстер произнёс: «С радостью представляю вам преосвященного папу, принявшего имя Григория». Это первое поклонение сопровождалось хорами певчих и музыкой.

В это время с крепости Святого Петра раздался сигнальный выстрел, на который ответила вся артиллерия замка Святого Ангела. Во всём городе раздался колокольный звон, загремели литавры, трубы и барабаны. Капитан швейцарской гвардии немедленно отправился в квартал, где находился дворец избранного кардинала, для того чтобы предохранить его от грабежа.

Началось второе поклонение. Святого отца, одетого в ризы и митру, снесли на алтарь капеллы, и к нему на поклонение явились все церемониймейстеры. Наконец, папа в папской одежде, восседая под красным балдахином перед главным алтарём Святого Петра, принял поклонение народа.

Это было третье поклонение. После всех этих обрядов церемониймейстеры разоблачили его святейшество; двенадцать гайдуков в малиновых мантиях посадили папу на папские носилки и понесли его на своих плечах. Кресло папы, стоящее на носилках, заметно возвышается над толпой, папу обмахивают большими опахалами из павлиньих перьев и несут с процессией к избранному им жилищу. Вечером бывает иллюминация; полиция заставляет зажигать огни на улицах и площадях для выражения всеобщей радости.

Через восемь дней после поклонения произошло коронование. Весь папский двор и все представители области присутствовали на этой церемонии. Здесь участвовали кардиналы-anspessades, швейцарская гвардия, лёгкая кавалерия и их капитаны. Под портиком Святого Петра, близ Porta-Sancta, возвышался под балдахином трон, папа воссел на него и, сопровождаемый принцами Церкви, был отнесён в собор. Ему подали тиару — венец римского государя. Она состоит из трёх корон, блистающих драгоценными каменьями, на верху её находится изображение земного шара с золотым крестом над ним — в знак всемирного могущества. Перед папой поставили крест закона с тремя поперечниками, символами его тройной власти. Церемониймейстер принёс в чаше изображение дворцов и замков из пакли, которые он поджёг, и, когда они обратились в пепел, он, указывая на него, произнёс:

— Sancte pater, sic transit gloria mundi (Святой отец, так проходит слава мира сего).

Этот урок ещё никем не был понят. Доказывали, что это тройное поклонение, следов которого не находится ни в жизни Христа, ни апостолов, и столь противное их правилам смирения лишено всякого идолопоклонства. Мы могли бы подумать, что историки видели в этом пышную формальность, если бы факты не противоречили их уверениям.

В Риме после избрания папы первая мысль всех избирателей — приготовиться к выбору его наследника. При выходе из собора можно ясно различить всех, кто мог надеяться на папство и кто давно уже отложил об этом всякое мечтание. Эти последние, уже не интригуя для себя, переодеваются, проникают всюду, подсматривают, подслушивают толки в различных классах римского общества, желая лишь узнать общественное мнение о новом папе. Первые, наоборот, сами стремясь к папству, тоже маскируются, но только нравственно; они прикрываются притворной набожностью, ложными добродетелями, желая этим способствовать своему будущему избранию.

И, действительно, папские летописи[2] всех времён свидетельствуют нам, что происки, заговоры, интриги, пронырство и увёртки всегда были в Риме вернейшими средствами достигнуть почётных должностей Церкви и взобраться на папский престол.