Туманный Альбион: Возвращение Богов

Глава 2

Я ступил на прохладный пол аэровокзала. Благо, не было нужды томиться в унылой очереди за багажом — мои верные спутники, самое необходимое, покоились в недрах потрепанного портфеля, а камера, словно бдительное око, висела на шее, готовая запечатлеть все чудеса, что мне повстречаются. Я всегда был легкий на подъем, типа фрилансер-путешественник, не обремененный лишним барахлом. Зал гудел, как растревоженный улей, где суетливые «пчелки», спешащие по своим делам, хаотично сновали туда-сюда, будто потеряли вай-фай и забыли, куда вообще шли.

Наконец, я покинул объятия аэропорта и вдохнул прохладный, терпкий воздух Шотландии. Пасмурное небо, затянутое свинцовыми тучами, и моросящий дождь, словно тихий плач небес, создавали свой неповторимый, меланхоличный пейзаж.

Моей целью была железнодорожная станция, откуда, словно из порта в иное измерение, я надеялся отбыть в сторону Перта. Я направился к стоянке такси, где вереница черных “Фольксвагенов”, словно стадо вороных коней, ждала своих седоков. Таксисты, собравшись в небольшую артель, вели жаркий спор, сопровождая свои доводы взмахами рук и громкими возгласами, словно тореадоры, сражающиеся на арене словесных баталий.

— Да «Селтик» снова затащит кубок! — с пылом выпалил белобрысый парень в кислотной футболке, его слова как раскат грома прокатились по стоянке.

— Не спеши, Энтони, — протянул задумчиво пожилой мужик, с седыми волосами, поправив свою драную кожанку, будто доспех, защищающий от жизненных передряг. — «Мотеруэлл» дышит им в спину, как тень, а их нападающий — зверь, которого ничем не остановишь.

— Майкл Хигдон, конечно, зверь, — уверенно парировал белобрысый, будто профи-аналитик, — но защита «Селтика» — это просто стена, об которую сломаются все его наезды.

— Добрый день, господа, — встрял я, стараясь не лезть в их разборки. — Никто не подбросит меня до вокзала?

— Легко, чувак! — отозвался белобрысый Энтони, с широкой улыбкой во все тридцать два. — Сотка, и я домчу тебя как на Соколе Тысячелетия с гиперскоростью.

— Эх, Энтони, — покачал головой пожилой таксист, как мудрый сенсей. — Ты что, заладил, как пластинка, доить туристов? Чел приехал в Шотландию, чтобы почувствовать её атмосферу, а ты тут как барыга с рынка. — И, обратившись ко мне с хитрым прищуром, добавил: — Молодой человек, полтинник, и я прокачу тебя с комфортом за двадцать минут. А если не торопишься, то по пути задвину тебе за все достопримечательности, что проедем?

От их улыбок меня в момент перекосило.

— Да вы че, офигели? — возмутился я, будто меня кинули на бабки. — Я на автобусе за три фунта доеду!

Лицо седого таксиста стало суровым.

— Самый умный, что ли? — прорычал он, как будто я высказал несусветную дичь. — Ну и вали на своем автобусе, остановка — вон там. — И махнул рукой в направлении, где, виднелась одинокая остановка. Потом вернулся к обсуждению футбола, оставив меня с ощущенем, как будто я зашел не в свой район.

Прошло полчаса, прежде чем на горизонте замаячил мой ярко-желтый спаситель — автобус. Возможно, стоило забить на экономию и раскошелиться на такси, но моя внутренняя жаба торжествовала, ликуя от осознания того, что меня не развели, как последнего лоха. Таксисты во всем мире — это, блин, какая-то отдельная каста, неважно, шотландцы они, индусы или русские. У меня возник вопрос: как, с такими бешеными ценами, эти извозчики еще не загнулись от голода? Ведь можно же было скинуть ценник и толпы клиентов хлынули бы, как на бесплатный концерт, тем более, аэропорт под боком, отбоя быть не должно. Но нет, в их логике проще сорвать куш с одного богатенького буратино, чем с кучи обычных смертных. Бензина меньше, времени свободного — вагон.

Автобус, словно солнечный луч в пасмурном дне, ярко выделялся на фоне унылых зданий. Но самое главное — он был двухэтажным! С детства мечтал затестить этот агрегат! Купив билет, я пулей влетел на второй ярус и, как только уселся у окна, автобус плавно тронулся в путь.

Пока мы петляли по узким улочкам старого Эдинбурга, я не мог оторвать взгляд от местной архитектуры. Она, конечно, немного смахивала на Старый Арбат в Москве, но местные достопримечательности явно несли в себе тяжелое, средневековое эхо. Многим этот город, полный готики и классицизма, с преобладанием мрачных оттенков и георгианского орнамента, мог показаться депрессивным. Но для меня Эдинбург словно шептал: “Ну что, смелости хватит заглянуть мне в душу?”. И пусть на улице продолжал моросить дождь, я не сдержался и, достав камеру, начал щелкать кадры. Капли дождя, скользящие по стеклу автобуса, добавляли фоткам особой атмосферности, как будто я снимал не просто город, а кадры из старинного нуарного фильма.

В процессе настройки экспозиции, мое внимание привлек звонкий голосок экскурсовода.

— Обратите внимание, как местные жители украшают здания потусторонней атрибутикой, — начала она, словно жрица, раскрывающая древние тайны. — Самайн отмечался не только как начало нового года, но и как день почитания усопших. В Ирландии и Шотландии его даже прозвали “праздником мертвых”, ведь, по поверьям, именно в эту ночь умирали те, кто нарушил свои гейсы — личные клятвы. Праздник начинался в ночь с 31 октября на 1 ноября, считавшуюся последним днем сбора урожая, и длился целых семь дней — по три дня до и после самого Самайна. Этот праздник часто путают с Хэллоуином, но для шотландцев Самайн — это серьезное культурное событие, а Хэллоуин, к сожалению, всего лишь повод для молодежных тусовок в костюмах, раскрученных благодаря американским маркетологам. Самайн, будучи одним из четырех главных кельтских праздников, знаменует начало темной, зимней половины года. Таким образом, он связывает две половины года — темную и светлую, а также два мира — мир людей и Иной мир, также известный как Сид. Священные дни Самайна не принадлежали ни уходящему, ни наступающему году — это были Дни Безвременья. Именно в этот промежуток времени граница между мирами становилась тонкой, как паутинка, и, как гласят легенды, в ночь Самайна открываются холмы, на свободу вырываются силы хаоса, и тогда в мир людей проникают бессмертные.

— Хоть фэнтези-боевик снимай по её рассказу, — пробормотал я, разминая затекшее тело. Лёгкая сутулость и ноющие суставы — верные спутники долгих перелётов и сидения в неудобных креслах. Потянувшись, я перевел взгляд на улицу и увидел, как наш ярко-желтый автобус, словно гигантский шмель, прибыл к месту назначения. Он, поворчав напоследок пневматическими тормозами, остановился на просторной парковке и, словно извергающий вулкан, выплюнул из себя поток пассажиров. Разумно дождавшись, пока суета при выходе утихнет, я вышел одним из последних, не желая толкаться в этой человеческой реке.

Выбравшись из автобуса, я заметил, что дождь прекратился, и солнце, словно стеснительная девушка, выглянуло из-за туч, осыпая все вокруг яркими бликами, отражаясь в капельках воды, словно в тысячах маленьких зеркал. Вокзальная площадь, залитая светом, производила приятное впечатление, некий оазис спокойствия посреди шумного города. Как я слышал, на этом месте когда-то плескалось озеро Нор Лох, но, в связи с расширением города, его осушили, превратив в железнодорожный узел, а прилегающую территорию — в уютную парковую зону. Взглянув на отель “Олд Уэверли”, который пользовался популярностью у туристов благодаря своему выгодному расположению и панорамному виду на Эдинбургский замок, я невольно вздохнул с сожалением. Изначально я планировал остановиться именно там, но, узнав о командировке в Перт, от этой идеи пришлось отказаться. Проходя мимо скамеек, расставленных в тени деревьев, я решил присесть, чтобы немного передохнуть и собраться с мыслями. Открыв бутылку с водой, я стал наблюдать за окружающими людьми. Лавочки были заняты молодыми людьми в пиджаках, с ноутбуками на коленях, — эдакие современные кочевники цифровой эпохи, — а также парочкой фотографов, увлеченно снимавших величественный монумент Скотта. В центре этого архитектурного шедевра, словно утомленный от писательства, восседал сам великий сэр Вальтер Скотт, держа в руках перо и книгу, а у его ног, словно верный страж, лежал его любимый пес Майда. Чертовски хотелось подняться по всем двумстам восьмидесяти семи ступеням наверх и запечатлеть Эдинбург с высоты птичьего полета, но, увы, до отправления поезда оставалось совсем немного времени. И, свернув налево, я отправился в сторону вокзала Эдинбург-Уэверли.

На входе мне пришлось пройти через рамку металлоискателя, и мой портфель подвергся тщательному досмотру со стороны хмурых сотрудников службы безопасности. Заметив мой легкий акцент, меня даже попросили предъявить документы. Я терпеливо проходил все процедуры, совершенно не напрягаясь. Единственное, чего я опасался, — это опоздать на поезд, до отправления которого оставалось меньше десяти минут.

— Ваши документы в порядке, — прозвучал голос полицейского, возвращая мне загранпаспорт. — Извините за неудобства, но, в связи с усилением мер по борьбе с терроризмом, мы вынуждены тщательно проверять всех иностранных граждан.

— Да не проблема, — ответил я, забирая паспорт. — Подскажите, пожалуйста, где можно узнать, с какой платформы отправляется поезд на Перт?

— Вам нужно пройти прямо до зала ожидания, и на табло междугороднего сообщения, слева, вы увидите всю необходимую информацию.

Кивнув полицейскому, я протиснулся сквозь толпу и вышел к табло. Отправление поезда Эдинбург-Перт значилось со второй платформы в 15:26. Глянув на часы, я с ужасом понял, что до отправления оставалось всего три минуты. Сердце екнуло, и я пулей вылетел из зала, лихорадочно ища указатель на вторую платформу. Расталкивая зазевавшихся пассажиров, я наконец выскочил к арке, над которой большими буквами красовалась надпись: «Платформа № 2». Проводник уже заходил в вагон, когда я, задыхаясь, подбежал к нему, протягивая билет и загранпаспорт.

— Вы успели чудом! — улыбнулся он, глядя на двери вагона, захлопнувшиеся буквально у меня перед носом. Проверив билет, проводник быстро скрылся в коридоре вагона, оставив меня одного в тамбуре, в легком недоумении от того, как лихо мне удалось вскочить в последний вагон.

С каждой секундой перрон, словно кадры старого фильма, всё быстрее и быстрее уплывал из поля зрения, пока, наконец, совсем не растворился в дымке воспоминаний. Закинув сумку через плечо, я пошёл по вагону, словно исследователь, пробирающийся по неизведанным джунглям, к своему купе. Нет, оно не было тем самым злополучным последним купе возле туалета, куда обычно ссылают самых невезучих пассажиров, но и до центра вагона было далековато. Прогуливаясь по узкому коридору, словно по лабиринту человеческих судеб, я заметил, что двери большинства купе были открыты. Моё любопытство взяло верх, и я стал невольным наблюдателем чужих историй.

В одном из купе пожилой мужчина в строгом деловом костюме, с нахмуренными бровями и барабанной дробью пальцев по столешнице, читал газету, словно пытаясь расшифровать какой-то древний свиток. Наверное, он из тех людей, кто принимает политические новости слишком близко к сердцу, словно личную трагедию. Я, хоть и журналист, давно забил на газеты и, тем более, на зомбоящик. Политика наших государств требует от СМИ продавать информацию в выгодном для нее ключе, в итоге получаются одни фейки и лицемерие. Именно поэтому я стараюсь писать о событиях в культурной сфере. Тут, как минимум, можно писать, как оно есть на самом деле, а еще посещать фестивали, концерты любимых групп, и ходить на выставки. Работа, прежде всего, должна приносить удовольствие, а не превращать тебя в зомбированного клерка.

В соседнем купе, словно невидимые нити судьбы, рядом друг с другом ехали качок лет тридцати пяти с внушительной мускулатурой, пышной бородой и зачёсанными набок волосами, и молодая мама лет двадцати с ребенком двух лет. Качок с растерянностью на лице наблюдал за тем, как эта, ещё, по сути, девчонка, пыталась успокоить орущего ребенка. Малыш визжал, словно пророк, понимающий, что этот мир — дерьмо, и, чтобы в нем выжить, ему придется с головой нырнуть в этот хаос. Вместо того чтобы приласкать или покачать малыша, она просто включила на айфоне мультики, и с тупой улыбкой тыкала гаджет перед его носом. Мы с качком переглянулись. Он сделал фейспалм, словно выражая всю безысходность ситуации, обреченно вздохнул и засунул наушники в уши, пытаясь сбежать от этой детской симфонии ужаса. Я слышал, как до меня доносились брутальные рифы финского death metal — эдакий крик протеста против унылой реальности. И вот, наконец, передо мной — двери купе номер восемь. Пора познакомиться с попутчиками, подумал я, словно предвкушая новое приключение.

Открыв дверь, я чуть не отшатнулся — в лицо мне ударил густой клуб дыма, или, скорее, пара с кислотно-тропическим запахом, от которого в носу защекотало. Выяснив, что источником этих миазмов является молодой парень, на вид мой ровесник, я усмехнулся. Худощавый блондин с небесно-голубыми глазами, обрамленными аристократично тонкими чертами лица, он выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала. Он даже был немного слащавым, эдакий принц на белом коне, от которого у школьниц срывает крышу. На нем были надеты вельветовые штаны и фиолетовая футболка с забавным принтом — Леонардо да Винчи, протыкающий себя кистью. На столике, как верный спутник, лежал исписанный скетчбук, где парень старательно что-то выводил, не забывая время от времени прикладываться к электронной сигарете, словно пополняя запасы творческого вдохновения.

— Ты бы хоть форточку открыл, — сказал я, поморщившись.

— Парю где хочу, — парировал он, ухмыльнувшись. — Законом не запрещено, да и как может не нравиться этот божественный аромат манго и маракуйи?

— У меня дома освежитель воздуха в туалете с таким же запахом, — ехидно ответил я, — так что у меня не очень приятные ассоциации.

Парень расхохотался так, что электронка, словно неуклюжий штурман, улетела куда-то под стол.

— Ладно, извини, — сказал он, протягивая руку, как будто после драки. — Меня зовут Эрик Брайс. Я художник-реалист, а ещё стрит-дизайнер по совместительству.

— А я Дима, — ответил я, пожимая его ладонь. — Журналист из России, еду на фестиваль в Абернети, статью писать.

Глаза парня расширились от удивления, и, с силой хлопнув ладонью по столу, он воскликнул:

— Да это же капец какое совпадение, чувак! Мне тоже предложили подработать художником-декоратором на Самайне! Здорово, значит, мы с тобой сможем каждый день после работы тусить в барах, ты будешь клеить тёлок своим загадочным иностранным акцентом, а я их буду очаровывать своей харизмой! Только представь, русский и шотландец, да мы уделаем их все пиво, потом какой-нибудь баклан подкатит к красотке, слово за слово, и начнется наше следующее развлечение — драка в баре! А после того, как мы покажем этим недомужикам всю мощь настоящих альфачей, спасенные нами леди сами падут к нам в объятия.

Эрик, словно улетевший в параллельную реальность, мечтательно смотрел в окно, и на его лице расцветала идиотская улыбка. Но вот он снова подскочил, и, словно заводной, замахал руками, готовясь продолжить свою зажигательную речь.

— Пиво-то мы их все уделаем, если оно дерьмом не окажется, — вставил я, слегка подумав. — Вот ты пил их пиво? — обратился я к Эрику.

— Да ты что! — возмутился он, словно оскорбленный в лучших чувствах. — В Шотландии лучшее крафтовое пиво в мире! А их вересковый эль? Да даже в самой задрипаной забегаловке тебе фигни не нальют!

— Да что я тебе рассказываю, — выпалил он и, как фокусник, сунув руку в свою сумку, достал еще запотевшую бутылку Belhaven. — Вот, попробуй сам! — он словно тыкал мне этой бутылкой в лицо, словно предлагал волшебную палочку.

— А разве в поезде вообще можно бухать? — спросил я, взяв бутылку и рассматривая замысловатую этикетку.

— Одному нет, — подмигнул он. — Но не парься, я помогу тебе в этом нелегком деле! — словно по мановению волшебной палочки, в его руке появилась вторая бутылка, и ловким движением он открыл наши крышки, используя зажигалку, как некий магический инструмент.

Звякнув бутылками, словно два рыцаря, скрестившие мечи, я произнес:

— За знакомство и за то, чтобы наше пребывание на празднике не было скучным!

— О, скучно точно не будет, — ответил Эрик, хитро прищурившись. — Это я тебе гарантирую!

Мы, как старые приятели, травили байки, шутили, делились историями из жизни. После первой бутылки, словно завороженные магическим ритуалом, в ход пошла вторая. Эрик оказался довольно классным типом, не тем слащавым мальчиком с обложки, каким я его увидел в начале. Повернув голову, я заметил сумку, бесхозно лежащую на соседнем сидении.

— У нас, оказывается, есть попутчик? — поинтересовался я, подняв бровь.

— Попутчица, — поправил меня Эрик, кривя губы. — Та еще штучка! На все мои комплименты скривила такую рожу, будто я не восхищался ее красотой, а полил ее отборным матом. А когда я предложил помощь закинуть её чемодан на верхнюю полку, она мне чуть руку не сломала! — он поморщился и потёр пострадавшую часть тела.

— Да, феминизм глубоко проник в сердца прекрасных дам, — усмехнулся я.

— Не, здесь скорее это отпечаток её рода деятельности, — возразил Эрик. — Что-то вроде бойца MMA или пожарной, не иначе.

Тут мой желудок издал звук, словно умирающий кит, призывающий спасателей.

— Слушай, Эрик, тут вагон-ресторан случайно не завалялся? — спросил я, поглаживая живот. — А то я сегодня еще ничего не закинул в топку, не считая завтрака для лилипутов в самолете. Да и бухали мы без закусона, как-то не по-людски.

— Да, он через пять вагонов, ближе к хвосту поезда, — сказал Эрик, махнув рукой, словно отпуская птицу в полет. — Ты иди, а я чувствую, у меня сейчас муза проснулась, после наших пивных посиделок.

— Ну, как знаешь, — ответил я, прикрывая за собой дверь купе, и в последний момент заметил, как Эрик, словно одержимый, яростно черкал карандашом в своем скетчбуке, словно высекал на бумаге послания богов.