Угол атаки

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тысяча сто пятьдесят дней работы в тылу в Особой эскадрилье Синеморской летной школы не оставили у младшего лейтенанта Иволгина никаких надежд попасть на фронт.

После неудачных попыток уйти в боевой полк он смирился с теми обязанностями, которые возлагало на летчиков новое командование. Теперь Иволгин безропотно повиновался жребию, который выпал в Отечественной войне на его долю. Во всяком случае, внешне спокойно тянул лямку инструктора по технике пилотирования и воздушному бою.

Эвакуация в глубокий тыл, с ее превратностями, гибель командира отряда Романова и многих товарищей в неравном воздушном бою над Южным Бугом, сложные отношения с прежним комэской Тюриным, наконец, авария, госпиталь, первая любовь — все это оставило в душе двадцатитрехлетнего парня глубокие метки. Иволгин задумывался не по годам, возмужал. И, словно пресытившись службой, избегал разговоров о ней. Он теперь с точностью хорошо отлаженной машины делал свое дело, а кто бы с ним о чем ни заговаривал, чаще всего глядел себе под ноги, будто стыдился шрамов на лбу, приобретенных при аварии, и на верхней губе, рассеченной при вынужденной посадке в песках.

Прежним Иволгина видели в воздухе, в небе долины Копсан. Там Иволгина узнавали по крутым виражам, стремительным боевым разворотам и по тем шумным командам, что он посылал в эфир подопечным.

В небе Иволгин преображался и, похоже, настойчиво искал, где оно тоньше, где небо можно проткнуть остроносым ЯКом с первого удара, чтобы вырваться из тесного круга голых горных теснин.

В этот день, похожий на все другие триста солнечных дней года в долине, Иволгина неожиданно вызвали в штаб школы.

Срочный вызов к начальнику Герою Советского Союза полковнику Анохину, вроде бы для отправки в боевую часть, ошеломил младшего лейтенанта. Всю дорогу до Солнцегорска Иволгин, не веря слухам, старался понять: зачем его, в самом деле, по какой такой срочной надобности оторвали от старта в разгар экзаменационных полетов. Теперь командиру звена Борщевой, у которой без того хватает забот, самой придется представлять его летную группу комиссии, а то и писать аттестации выпускников.

С начальником он встретился в его большом служебном кабинете. Тридцатилетний полковник, пышущий здоровьем и молодостью, полулежал в углу широкого, обитого кожей дивана. На коленях у него раскачивалась смуглая большеглазая девочка лет четырех. В зубах Анохин держал голубую шелковую ленту и, показалось вначале Иволгину, поймав малышку за волосы, пытался намотать их на свой крепкий, бронзовый от загара кулак. А пальцами другой руки готовил петлю из ленты.

Полковник не позволил Иволгину рапортовать.

— Вижу, явились. Вижу, — произнес он, не разжимая зубов. — Вовремя явились. Идите помогите, Иволгин. Выручайте начальника.

Начальник городил бант на голове девочки. Иволгин было ревностно взялся помогать Анохину, но скоро отступил и вытянул руки по швам.

— Увольте, товарищ полковник. Не обучен.

— Да уж чувствую, — хохотнул Анохин. — Это, брат, вам не на истребителе летать. Увольняю.

В кабинет без стука вошла с хлебным кирпичиком и базарной сумкой невысокая, опрятно одетая старушка, мать Анохина. Тот сразу повеселел. Подбросил, ласково встряхнул девочку и поставил на пол, накинул ленту на ее тоненькую шею.

— Баба-мама завяжет… До вечера, Валюха-цокотуха. Гуляй…

Девочка пошла за старухой, держась за подол ее длинной юбки.

Полковник, проводив их до двери, быстро вернулся, достал из ящика стола какую-то серую бумажку и, недобро щуря левый глаз, обратился к Иволгину:

— У вас, младший лейтенант, рука в Генштабе?

— У меня?! — Иволгин поперхнулся. — У меня рука в Генштабе? Откуда?

— Вам лучше знать, — Анохин загородил собой дверь, словно боялся, что Иволгин убежит. — Кому вы писали в Москву? И о чем? Пришла телеграмма — немедленно откомандировать вас в боевую часть.

«В Москву я действительно писал, — вспомнил Иволгин. — Писал. Правда, давно. Еще в сорок первом». И не зная, о том ли письме идет речь, все-таки сказал:

— Ворошилову, товарищ полковник!

Потрясая листиком бумаги, Анохин шагнул навстречу.

— Жаловались, младший лейтенант?

— Нет. Просил послать на фронт, товарищ полковник.

— А я вот лишу вас офицерского звания и переведу в интенданты за обращение к маршалу через головы своих командиров.

— Не имеете права, товарищ полковник, — вспыхнул Иволгин. — Я писал не рапорт, а письмо. И не маршалу, а Ворошилову. Просто товарищу Ворошилову. Это уставом не запрещается.

— Хите-ер. — Качая головой, Анохин протянул ему предписание, заготовленное раньше — листок, которым потрясал. — Поедете на фронт стажироваться. Эта часть стоит сейчас в Молдавии, где-то в предгорьях Карпат. Держите… Срок командировки — месяц. И не вздумайте там продлить. Найду, верну и уж тогда… — Не сказав, что будет тогда, Анохин уже приказным тоном начал объяснять: — Завтра утром в долину придет «Дуглас» за выпускниками. С ними доберетесь до Москвы. А дальше, надеюсь, дорогу найдете сами. Борщевой я разрешаю взять на ваше место выпускника. Кого персонально — решайте. Вы летчиков подготовили. С отделом кадров вопрос этот решен. Теперь вы решайте… — Помолчав, Анохин протянул руку. — Желаю военного счастья, младший лейтенант. Ну и… — он, опять щуря левый глаз, улыбнулся, — учитесь завязывать бантики. Вам это ремесло потом, после войны, а возможно и раньше, я полагаю, тоже пригодится…

В долину Иволгин вернулся поздно вечером. Боевые машины ЯКи уже вытянулись в две длинные ровные линии там, где они обычно ночевали — недалеко от подножия южной гряды гор, и как все, что попадало в густую тень горной гряды — палатки, самолетные контейнеры, хребты землянок, — едва различалось.

Вокруг было черно и тихо. Шагая по дороге, проторенной от станции в гарнизон, Иволгин слышал хруст сухой травы под ногами часовых, а видел четко лишь палевый нимб фонаря «летучая мышь», подвешенного на столбе, недалеко от штабной землянки, да в его тусклом свечении — вершину карагача, единственного на всю долину дерева, росшего тоже вблизи штабной землянки.

Взяв направление на дерево, Иволгин в который уж раз подумал все о том же: «Неужто правда мое письмо попало к Ворошилову?» И это он, маршал, хоть и с большим опозданием, откликнулся на просьбу рядового летчика. Анохин так и не сказал ему, за чьей подписью пришла телеграмма.

Заметив впереди низкое красноватое мерцание роя светлячков, который странно перемещался, словно его кто-то держал на ниточке, поводя ею вверх-вниз, вверх-вниз, Иволгин, невольно любуясь этим загадочным зрелищем, остановился. Потом сообразил: это не светлячки — мельтешат огоньки папирос в курилке, устроенной под деревом старшиной, и пошел на них, встревоженно ускоряя шаги.

Обычно после отбоя летчики собирались в курилке в исключительных случаях, какими считались тяжелое положение на фронте и ЧП в эскадрилье. Давно уже на фронтах и у них в эскадрилье дела продвигались в общем-то, гладко. И карагач не привлекал никого в столь поздний час.

Почему-то решив, что за его отсутствие на аэродроме произошло чрезвычайное происшествие, Иволгин, как только стал различать фигуры товарищей, закричал:

— Кто?! Где?!

Ему навстречу поднялся грузноватый лейтенант Шмаков. Был он в одних трусах. Впрочем, не только он. Многие летчики вышли курить уже после того, как им было позволено сбросить с себя пропыленные комбинезоны. И теперь налегке, кто в чем, все они вместе напоминали загулявшихся допоздна и о чем-то задумавшихся рослых мальчишек. Шмаков потер кулаком глаза и, делая вид, будто не узнал друга, поводил перед его носом горящей папиросой.

— A-а… это вы, Иволга. Вас-то мы и ждем. — Он запрокинул назад большую взлохмаченную голову. — Братцы! Ну-ка тащите одеяло. Устроим ему темную. Хорош друг. Молчал, молчал… Мы считали, Иволга опять затосковал по своей Валентине Захаровне. А он, оказывается… — Шмаков сжал Иволгину плечо. — Значит, на фронт дезертируешь, Анатолий?

— Олень ты, Мишка, — рассмеялся тот, поняв, что именно на этот раз собрало летчиков вместе после отбоя. — Олень. Ты скажи лучше, где Парамонов?

Капитан Парамонов находился тут же. Он не курил, вообще не курил, и стоял тихо, опершись о корявый ствол карагача.

— Слушаю! — сказал комэска, отделяясь от дерева.

Иволгин доложил, зачем его вызывали в штаб школы, и передал приказ Анохина.

— Ну, раз полковник так приказал, — устало произнес Парамонов, — не возражаю. Идите зовите Борщеву. Пусть ищет вам замену.

За Иволгиным следом увязался Шмаков.

— Прикрою, Толя. Неизвестно, когда теперь еще нам придется топать вместе. Счастливый ты все-таки…

— Уж если ты решил меня прикрывать, — остановился Иволгин, — то хоть штаны надень. К женщине все-таки идем.

— A-а, брось, — дернул его Шмаков. — А то Полина меня не знает. Не первый год работаем вместе. Потопали, Толя. За последствия я отвечаю.

Дверь в землянку Борщевой была распахнута настежь. Из нее на улицу волнами выкатывался розоватый пар, окрашенный в этот цвет светом большой керосиновой лампы.

Борщева стояла у корыта, купала сына. Иволгин, ступая впереди Шмакова, бесшумно спустился по ступенькам и замер на пороге. Он привык видеть Полину в кирзовых сапогах, шлемофоне, комбинезоне. Сейчас она предстала перед ним босая. В том же своем выгоревшем летном комбинезоне, но с высоко подобранными штанинами и закатанными рукавами. Прилипшие ко лбу пряди коротко подстриженных волос, сильные белые руки и такие же белые икры ног неузнаваемо преображали Борщеву, и трудно было поверить, что эта молодая милая женщина весь прошедший день провела в небе, наравне с мужчинами.

Она из ковша поливала сына, лицо ее было задумчивым. Чувствовалось — делает Борщева одно, а думает о другом, о чем-то далеком.

Борщенок, как называли ее сына летчики, сидел в корыте и шлепал по воде темными, как и у матери, ладошками. Он первый заметил гостей, обрадованно закричал:

— Чо ты, Толя? Чо? Шахар принес?

Борщева живо, словно ее ущипнули, оглянулась.

Иволгин козырнул.

— Разрешите войти, товарищ командир?

— Командир… — с грустной усмешкой скривила она губы, застегнула на груди комбинезон и тряхнула головой, откидывая со лба волосы. — Входи, входи. Жду! — И здесь увидела на пороге Шмакова. — А что это за дикарь?! — Взгляд ее вмиг посуровел, тонкие брови полезли кверху. — Кру-угом, бесштанный лейтенант!

Шмаков не успел раскрыть рот, как Борщева выплеснула на него оставшуюся в ковше воду, после чего Шмаков исчез, а женщина с тем же суровым блеском в глазах принялась отчитывать младшего лейтенанта.

— А ты куда смотрел? Совсем обнаглели…

— Да подожди ты! — мягко вставил Иволгин. — Подожди, командир, не кричи. Я не ругаться пришел — по делу. И проститься.

— Проститься? — Она сразу стихла, вытащила из корыта ребенка, обтерла полотенцем, показала Иволгину на табуретку, сама с ребенком на руках уселась на кровать. — Значит, «утка» подтвердилась? Что ж, поздравляю, Толя. Когда?

— Завтра утром. «Дугласом», который должен прийти за выпускниками.

Борщева заметалась по комнате.

— Поздравляю, поздравляю… Зови Михаила. Чай будем пить. Ладно уж… Зови. Найду ему что-нибудь прикрыть пузо.

— Спасибо, командир, — остановил ее Иволгин. — Чай распивать нет времени. Есть срочная и неприятная работа. — Он рассказал, какая именно.

Приведя себя в порядок, Борщева запеленала сына в солдатское одеяло и следом за Иволгиным выскочила на улицу.

— Иди. Я сейчас, — сказала она, уходя в сторону. — Сдам Костика Фаине Андреевне и приду.

Но, сделав несколько скорых шагов в направлении самолетного ящика, фанерной квартиры Парамоновых, в единственном окне которой еще горел свет, Борщева круто развернулась, догнала Иволгина и с какой-то нервной горячностью не то сказала ему, не то подумала вслух:

— Ладно. Костик мне сейчас не помешает. Даже поможет митинговать. — Так, с ребенком на руках, она и появилась перед выпускниками, выстроенными старшиной Зоркой под фонарем возле штаба.

— Товарищи офицеры, — начала Борщева с ходу. — Я знаю, о чем каждый из вас сейчас мечтает. Куда стремится. Однако один из вас должен остаться здесь. Занять место инструктора. Может, на месяц. Может, до конца войны. Такой приказ. Желающий — два шага вперед.

В строю стояло двенадцать парней в новеньких гимнастерках с лейтенантскими погонами. Все двенадцать разом опустили головы. Тогда Борщева, хмуро сводя брови, обратилась к сыну:

— Костик, видишь? Эти ребята теперь на нас и глядеть не желают. — Она легонько тряхнула суконный конверт с сыном, после чего Костик, уже дремавший, открыл глаза и тоже подал голос:

— Чо, Полина, — он лишь так, подражая взрослым, называл мать. — Чо, Полина? Чо?

И тут все двенадцать парней зашевелились. Они по-ребячьи, украдкой подталкивали друг друга, переглядывались. Только Борщева не стала ждать исхода этой жеребьевки.

— Вы! — шагнула она к одному из них и ткнула в грудь пальцем. — Вы, товарищ лейтенант. Два шага вперед!

Лейтенант подчинился, но посмотрел при этом на Борщеву такими злыми глазами, что она невольно отшатнулась. А молоденький, одетый с иголочки офицер, заметив на ее лице нечто вроде испуга, сам испугался и заговорил так, как он наверняка бы сказал женщине, только женщине с ребенком, которой хотел, но не мог ничем помочь:

— Я не могу остаться, товарищ командир звена. Фашисты надругались над моей сестрой, сожгли дом. Поймите, пожалуйста. Я прошу…

— А я не прошу, я приказываю! — повысила Борщева голос. — Мне фашисты тоже жизнь исковеркали. Однако терплю. Служу, где поставили…

Наблюдая за этой сценой, Иволгин взволнованно покусывал губы. Он стоял в стороне. Не дожидаясь финала, ковырнул носком сапога землю и ушел в землянку отдыхать.

Примерно через полчаса в землянку инструкторов вскочила Борщева.

— Дрыхнешь? — спросила она веселым шепотом Иволгина, найдя его на нарах. — Не вставай, не вставай, Толя. Убедила хлопца. Дрыхни. Может, там Костю, моего благоверного, встретишь — привет.

Иволгин приподнялся на локтях, проводил Борщеву взглядом до выхода.

Прежде чем закрыть дверь, она постояла па пороге, заслонив по-спортивному стройной фигурой глянцевый лоскут неба, точно решала: куда ей с ребенком идти теперь.

Иволгин дотронулся до плеча Шмакова. Тот лежал рядом и, делая вид, будто спит, с присвистом похрапывал.

— Не притворяйся… Ну, как Полина тебя, бесштанного? Говорил ведь.

— Отстань, — недовольно трепыхнулся Шмаков. — И смотри, адрес наш не забудь.

Иволгин помолчал и снова шевельнул друга, теперь сильней.

— Вот это женщина! Командир, летчик, мать, жена, наш комсомольский вожак — и хотя бы хны! Нам бы с тобой столько забот, Мишка, пришлось бы носить подтяжки. Туфли бы Полине на высоких каблуках вместо кирзачей да хорошее платье вместо выгоревшего комбинезона — выглядела бы не хуже Фаички Парамоновой…

— Ты письма-то шли нам, шли, — ладил Шмаков свое.

— Я ему про Фому, а он про Ерему.

— Спи, Ерема. Скоро светать начнет. Спи.