Угол атаки

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лейтенант Шмаков лежал в темном углу палаты, маленькой, с одним низким окном, на той же самой кровати, где больше года тому назад, после вынужденной посадки в песках, неделю провалялся и он, Иволгин. Лицо и кисти рук Шмакова были обмотаны бинтами, пропитанными какой-то бурой жидкостью. Иволгин догадался: Мишка горел.

Кроме Шмакова, в палате находились два курсанта из учебного батальона — ходячие больные. Они при появлении младшего лейтенанта вышли в коридор.

У Шмакова радостно засветились глаза.

— A-а… Иволга вернулась.

Отрывая себя от постели упором на локти, Шмаков, как всегда, с ленцой, а может, на этот раз сквозь боль, произнес в обычной для него шутливой манере:

— А мы ждали твоего появления в газетах, в списках награжденных за Яссо-Кишиневскую операцию. — Шмаков высунул из-под одеяла ногу и протянул для пожатия широкую ступню. — Извини, Иволга. Руки заняты. Лотоцкий напихал в них какой-то грязи, велел беречь… Приветствую, Толька. С благополучным возвращением.

— Спасибо, Мишка. — Иволгин снял фуражку и уселся на краешке кровати. — Где ты так обморозился?

— В зоне воздушных стрельб на буксировщике. А ты как там, Толя, не горел?

— Горел.

— Рассказывай!

— Вначале ты.

— Меня мой курсант… Нахалюга, зашел почти под ноль четвертей, да как врежет… Добро — попал в мотор. Дым, огонь. Зрелище не из приятных.

— Он что, сдурел?!

— Молодо-зелено. Говорит, увлекся прицеливанием.

— Ничего себе — увлекся! — недовольно покрутил носом Иволгин. — А ты куда смотрел? На худой конец сбросил бы к чертям конус… Олень!

— Сам ты олень, Толька, — лег Шмаков. — По тому конусу пятеро отстрелялись, и, как после выяснилось, все на «отлично». А брось я конус в горах чертям — ребятам пришлось бы перелетывать. Сколько бы потребовалось еще горючего, боеприпасов. А у нас это добро на строгом учете. Это у вас там, — слабо улыбнулся Шмаков спекшимися губами, — у вас там на фронте пали, жги сколько влезет.

— А почему не прыгал с парашютом, когда прижарило?

Шмаков посмотрел на Иволгина с искренним удивлением:

— Сумасшедший!

— Ах, да! — рассмеялся Иволгин, потирая лоб. — Ведь тогда бы конус тоже сгорел вместе с буксировщиком. Ну а что? Тот тряпичный конус с дырками стоил много дороже твоей башки?

— Не подначивай, Толя. Шкура у меня толстая. Это, между прочим, и спасло, утверждает Лотоцкий. Пускай Полина прыгает. У нее — Борщенок. Мне же, кроме Нюси-буфетчицы, у которой я опять по уши в долгу, больше жалеть некого. Я парашюта пуще огня боюсь. А огонь что — дунул и погасло. Пламя скольжением оторвал от машины. Теперь вот блаженствую. — Шмаков вытянулся во весь рост. — Ни тревог тебе, ни построений… Ну, давай теперь ты… Хвались.

— Я горел без дыма. Зато и сейчас печет вот здесь. — Иволгин, насупясь, постучал кулаком себя по груди, подвинулся ближе к изголовью кровати. — Мишка! Ответь. Только честно, ладно? Ты прикармливал когда-нибудь своих курсантов поблажками? Водил их на длинном поводу?

Шмаков, опять приподнимаясь, удивленно повел глазами.

— Не понял, Толя! Просвети. Мы люди дикие. Живем меж горами.

— Сейчас просвещу. Ты делал с курсантами «крючки» или, скажем, виражи, ну к примеру, за сорок секунд, когда можно было за тридцать? Ведь можно так и эдак.

Догадываясь, о чем поддет речь, Шмаков недовольно крякнул:

— Было. Не скрою. В самостоятельных полетах с курсантами да, было. Некоторых водил на длинном поводу.

— Зачем, Мишка?

— Ты что, с Луны свалился? — Шмаков понизил голос. — Ясно, зачем. Свернется какой-нибудь слабак — ЧП. А мы ведь обязательство взяли…

— Вот именно! — перебил Иволгин с горькой ухмылкой. — Мы ведь взяли обязательство работать без происшествий, без аварий. Только знаешь, Мишка, — Иволгин перевел взгляд на окно и кивнул. — Оказывается, они там — наши аварии, на фронте. А там их совсем быть не должно. По нашей вине, — добавил он, подумав еще.

Здесь Шмаков вспылил:

— Уж это ты брось! У Старчакова хранится том писем оттуда! И все благодарственные. Ты их читал. Читал?!

Наверное, Шмаков слишком повысил голос. В палату вбежала с испугом на лице маленькая беленькая сестра, кажется, практикантка. Иволгин видел ее впервые. Испуг на лице у сестры сменился отчаянием, когда она обнаружила в палате постороннего, к тому же без халата. Подлетая к Иволгину, она тихонько взвизгнула:

— Выйдите немедленно! Как вы посмели?! — И в довершение сердито топнула ножкой.

Иволгин молча поднялся и последовал за дежурной. На пороге внезапно остановился, закрыл за ней дверь, просунул в дверную ручку ножку табурета и, возвратясь на прежнее место, продолжал:

— Письма, Миша, — одно. А разговор с очевидцами — другое.

Шмаков не ответил. Пока Иволгин выпроваживал сестру, Шмаков, видимо, успел подумать о многом и теперь, похоже, стягивал в один узел концы каких-то своих невеселых предположений. Он лежал неподвижно и смотрел в потолок холодными глазами.

— Ладно, — сказал Иволгин, натягивая фуражку. — Поговорим потом. Блаженствуй, Мишка.

— Отставить потом! — Шмаков скривил губы. — Еще неизвестно: будет ли у меня это «потом». Теперь Лотоцкий не больно с нашим братом нянчится. Завонялся — в обоз. Посиди еще, Толя. Долина Копсан от тебя никуда не уйдет. Закурил бы, что ли? — попросил Шмаков, когда Иволгин снял фуражку и надел на свое острое колено. — И мне бы дал затянуться. Закури…

Поднося горящую папиросу ко рту Шмакова и сам затягиваясь от нее, Иволгин уже ругал себя за несдержанность: «Нашел чем поразвлечь больного». И перевел разговор на другое: на то, какой он пил ликер у Казакова, как встретился с Тюриным и поговорил с ним в воздухе.

Но Шмаков вроде бы и не слушал. Он все теми же холодными глазами смотрел в одну точку на потолке и лишь в конце рассказа, не меняя положения, тихо вставил:

— О Тюрине расскажи его детям. Обрадуются. А то и Галине Михайловне. Ее ты найдешь в ДКА. Она с детьми репетирует. Недавно у нас тут в лазарете выступала со своей капеллой. Заслушаешься! Молодец она все-таки. И название своей капелле дала мировое — «Галчата».

Неожиданно Шмаков перевалился на бок.

— А много там происшествий по нашей вине?

— Да успокойся, паленый, — досадливо поморщился Иволгин, укладывая Шмакова снова на спину. — Было бы много — немцы и сейчас висели гроздьями над нашими хатами. Немного, но факт, что есть.

— Жалеешь? — обиженно скосил на него глаза Шмаков. — Боишься, температура у Мишки поднимется. Не жалей. Все выкладывай. Вылезу из бинтов — будем исправляться.

В это время кто-то сильно тряхнул дверь. Иволгин подхватился. Но Шмаков сделал ему знак: «сиди» и, поднатужась, крикнул:

— Нельзя! У меня прием!

За дверью стоял сам начмед подполковник Лотоцкий. Вскоре он появился под окном, рыжеватый, нескладный, с крупным подбородком, в халате с закатанными до локтей рукавами.

Вначале Лотоцкий, увидев Иволгина, весь так и засиял, даже радостно помахал ему длинными костлявыми пальцами. А затем сжал пальцы в кулак.

— Я так и знал, что Иволга влетела в палату. Ну, я тебе покажу, Иволга! Я тебя самого уложу рядом с твоим приятелем. Шо ты на меня таращишься? Открой дверь! Не то вызову коменданта гарнизона. Тебя вытащат через форточку.

По дороге в Дом Красной Армии Иволгин, вспоминая встречу с беззлобно-шумливым Лотоцким, с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Хотя не встреча с Лотоцким, а свидание со Шмаковым, то, что его друг в общем пострадал не очень и жить и летать он еще будет — это развеселило младшего лейтенанта. Немного уже осталось друзей, с кем Иволгин начинал службу в Синеморске: Шмаков, Кухарь, Борщева, Парамонов.

Шмакова он считал самым близким. Борщева — все-таки Борщева. Уже замужняя, мать. Парамонов… теперь комэска Особой эскадрильи. С ним не стоять рядом. Кухарь — сержант, механик самолета, его подчиненный. Вести себя запросто, все без исключения делить по-приятельски можно было лишь со Шмаковым. Через месяц, ну от силы через два Шмаков вернется в строй. Вернется!

Проходя мимо коробчатого многоэтажного дома в центре города, Иволгин заметил возле подъезда «эмку» начальника. Понял — в этом доме живет Анохин, а следовательно, сейчас где-то здесь и Ната Брагина. Иволгин, отойдя к обочине в тень деревьев, пробежал взглядом по окнам всех этажей. Брагина, представлялось Иволгину, уже сидела за обеденным столом с Валюхой-цокотухой на коленях. «А возможно, — не без ревности подумал он, трогаясь с места, — они трапезничают только вдвоем с полковником».

Дальше шел и оглядывался. Солнце уже перевалило за полдень. Пора и ему, Иволгину, было чем-то подзаправиться. И оттого, наверно, ему постоянно чудились сзади легкие шаги Наты, шлепанье сапог, какое он слышал в вагоне поезда, и ее добродушно-лукавый зов: «Эй, вы, контуженый! Постойте. Идемте с нами обедать».

И все же он решил вначале, до того как где-то поесть, встретиться с Галиной Михайловной. Шмаков, провожая Иволгина, настаивал:

— По дороге на вокзал обязательно зарули в ДКА. Там сейчас Тюрина наверняка. Она там всегда в обеденные часы. Концерт новый с детьми к празднику готовит. Зарули обязательно.

Дом офицеров готовился к празднованию Октября. Во всех комнатах шли репетиции художественной самодеятельности. Дежурный, узнав, кого разыскивает младший лейтенант, поднял лицо кверху.

— «Галчата» сегодня репетируют там, в смотровом зале.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Иволгин на полдороге остановился. До его слуха сверху донеслась знакомая песня:

Он послушал, улыбнулся и, перепрыгивая через ступеньку, мгновенно оказался на втором этаже. Заглянул в зал. На сцене спиной к нему стояла дородная, в тесном ей платье, Галина Михайловна. Дирижируя, она пела вместе с ребятами. Ребятишек было семеро. Пятеро ее — четыре девочки и мальчик Алешка. И двое замполита Особой эскадрильи — мальчик и девочка. Жена Старчакова погибла при эвакуации. Взялась присматривать за сиротами Галина Михайловна. Детей она поставила на сцене пирамидкой. В задний ряд — всех старших. Во второй — двоих поменьше. Впереди — четырехлетнего Алешку.

В зале больше никого не было. Потому, едва Иволгин открыл дверь, дети сразу обратили на него внимание. Маленький, светловолосый, похожий на отца, Алешка Тюрин вскрикнул:

— Ма! — и показал на Иволгина пальцем.

Галина Михайловна двинулась навстречу.

— С прибытием, сокол красный! Отвоевался?

Тон ее речи оставался прежний — насмешливый… Два года назад Иволгин случайно познакомился с Галиной Михайловной на холостяцкой вечеринке. Она тогда лишь лукаво рассмеялась, встретившись с холодным осуждающим взглядом летчика из эскадрильи ее мужа. За то и не терпел он эту яркую, веселую женщину. В манерах, во взгляде Галины Михайловны сейчас тоже улавливалась ее прежняя, волнующая бабья удаль. И, казалось, взвали на Тюрину еще дюжину малых ребят, она все выдюжит и останется к тому же привлекательной.

— Да, Галина Михайловна, отвоевался. Уже отвоевался, — ответил Иволгин, почему-то оробев.

— Быстро ты. По курсантам, что ли, соскучился?

— Соскучился.

— Глупенький! Правда? — Она засмеялась, откидывая голову с гладко зачесанными и свитыми в тугой узел на затылке волосами. — Век бы их не видеть. Эти ваши курсанты всю жизнь Василию Петровичу испортили… Не встречал его там, комэску своего немилого?

— Встречал.

Иволгин не успел сказать, где он видел Тюрина, как Галина Михайловна, подзывая детей, суматошно замахала руками.

— Дядя папу встречал на фронте. Скорей!

Дети с веселым шумом скатились со сцены. Последним с восторженным визгом к Иволгину подбежал Алешка. Вцепился в него и замер.

Иволгин впервые увидел близко так много детских глаз. Он стушевался и рассказал сущую правду. То, что слышал голос Василия Петровича перед боем, потом еще раз, в воздушной свалке над Дунаем. А мог бы и прибавить что-нибудь от себя. Ну, на худой конец, придумать какой-нибудь боевой эпизод из жизни Тюрина на фронте. Мог бы и придумать для удовольствия ребятишек, для Алешки.

Дети ушли явно разочарованными, даже, показалось Иволгину, недовольными его появлением в зале.

Заторопилась и Галина Михайловна, предварительно обругав Иволгина:

— Эх ты, вояка, — сказала она, поморщась и тем прикрывая обиду. — Небось, если б тебе Парамонов встретился в воздухе, нашел бы, как и на земле с ним увидеться и что рассказать поинтереснее его кукле… Я тебя знаю. Ну, иди, сокол красный. Некогда растабаривать.

Иволгин до бровей натянул фуражку и смущенно побрел к выходу из зала. Словно пожалев его, Галина Михайловна крикнула вслед:

— Ладно! Спасибо и за то, что не сбрехнул. Однако шагай. Мои «Галчата» после школы собрались. Еще не обедали. И зал нам всего на час уступили. Пока! Приезжай на праздник слушать мою капеллу. С Федором Терентьевичем. Привет ему от нас. Спросит, как дети, скажи — поют!

На вокзале Иволгин зашел в ресторан и напросился в компанию обедать к молодым, его лет, пехотным офицерам. Все они, пять человек, охотно потеснились, уступая летчику место за столом.

Усаживаясь, Иволгин увидел на полу костыли. И потом с горечью отметил про себя, что у троих офицеров по одной ноге, а у одного — воздух в обоих рукавах гимнастерки, и он ест из рук товарищей, но пьет сам, беря бокал со стола зубами.

До появления Иволгина инвалиды потягивали из стаканов дешевое вино. После на столе появилась водка, жареная баранина. Вскоре Иволгин узнал — все пятеро возвращаются домой из госпиталя. Родом все они из-под Москвы. И там же, под Москвой, были тяжело ранены зимой сорок второго года. Лечились, или, как сказал безрукий младший лейтенант, «отлеживались» в госпитале на Иссык-Куле. Теперь — домой.

Пили помалу, но часто: за Москву, за скорую победу, за здоровье каждого из присутствующих за столом. Боясь — еще один тост за что-нибудь такое, за что нельзя будет не выпить, — и он не попадет ни на какой поезд, Иволгин рассчитался с официанткой.

— Мне пора, москвичи! А вы продолжайте…

— Отставить, летчик! — дружно громыхнули инвалиды войны. — Проводим. Обязательно проводим.

Безрукий попросил Иволгина заправить ему рукава, вылезшие из-под ремня, и, гордо подняв голову, пошагал впереди. Он и нашел Иволгину, кажется, на восьмом пути, попутный товарняк и место рядом с кондуктором на тормозной площадке заднего четырехосного пульмана.

Кондуктор, старик лет семидесяти, с угрюмым взглядом, прежде чем впустить на площадку Иволгина, обратился к провожающим:

— А билет у вашего товарища где? В мое купе никак нельзя без билета.

— Есть, батя, — Иволгин раскрыл чемодан. — Гляди! — В ресторане он купил две бутылки водки и закуску: отметить с друзьями возвращение в долину. — Есть билет, батя!

— Ну есть, так залазь, — отступил старик. — Садись.

Когда поезд тронулся, москвичи отсалютовали поднятыми остриями костылей и направились назад допивать не бравшее их вино.

— Опорожнил, гадюка, хлопцам рукава и штанины, — сказал кондуктор, неровно дыша Иволгину в затылок. — А за что? Мало мы, гадюку, хлебом своим кормили? Вот так оно всегда — за добро.

— Это у них, у немцев, так, — сказал Иволгин, оборачиваясь. — А у нас не так. — Он достал из чемодана бутылку водки и протянул старику вместе с куском баранины. — Проверь мой билет, батя.

— Ни, ни, — покачал тот головой. — Ни, ни, сынок.

— Я же за добро. Не обижай.

— Ни, ни. — Старик взял бутылку, сам положил обратно в чемодан. — С горя, сынок, не пью. А радость теперь какая? Куда ни глянь — сироты, вдовы да костыли.

Кондуктор чем-то напоминал Иволгину отца, железнодорожного мастера. Он сказал об этом, и что его отца накрыло бомбой возле стрелки.

— Хорошая смерть на старости лет, когда на посту, — рассудил старик. — Ну, а ты, сынок, смертям сопротивляйся. Ты еще молодой.

Облокотясь на заднюю стенку тормозной площадки, Иволгин смотрел, как из-под вагона стремительно вылетает ребристая дорога. Как убегают от него хорошо знакомые с детства шпалы, рельсы. Так же было и в те далекие годы, когда он на тормозной площадке пульмана стоял рядом с отцом. И тогда от него стремительно убегали рельсы, шпалы. И тогда, пятнадцать лет назад, где-то на пути к таинственному краю земли и неба, шпалы пропадали из виду, а рельсы сливались в ручеек, зеркально поблескивающий на солнце. В жизни вроде бы ничего не переменилось… Нет. Переменилось многое. Туда же, к горизонту, повторяя изгибы однопутной стальной магистрали, тянулся дым паровоза, густой, волнистый. Раньше он так и оставался для Иволгина дымом, просто паровозным дымом, растянутым на версту. Теперь же напоминал черный шлейф, тянущийся за объятым пламенем самолетом. И вдруг ему в грохоте состава почудилось: «Добе-ей! Добей, добей! Догони и добей!»

Иволгин смежил веки, наклонил голову и старался больше ни о чем не думать. Хотел вздремнуть, отдохнуть немного. Но перед глазами, разгоняя дремоту, вставали, таяли и опять вставали лейтенант Васюков, каким он запомнился за полчаса до гибели, Брагина, перетянутая в талии вафельным полотенцем, с распущенными черными волосами, пехотные офицеры в отставке, инвалиды.

Товарняк грохотал и поскрипывал. На голову Иволгина сыпалась паровозная сажа и колючее крошево прошедшего через топку угля.

Кондуктор накрыл его своим дождевиком.

— А то чертом, сынок, в часть воротишься… Жинка есть? Наверное, не успел обзавестись?

— Не успел. Комэска есть, батя, — ответил Иволгин не сразу. — Он почистит.

От дождевика пахнуло знакомым: пропитанной потом и запахами паровозных смазок — тужуркой отца.

— Комэска есть, — повторил он. — Комэска почистит лучше всякой жинки…

Смеркалось, когда поезд, обогнув рваный край горного хребта, ворвался в долину Копсан, в ее остылую тишину.

Впереди, справа по ходу поезда, мигали блеклые огни фонарей «летучая мышь», ровно растянутых по степи. «Огни ночного старта, — догадался Иволгин и оживленно потер глаза. — Порядок в авиации».

Он смотрел на огни, прижатые к земле, и думал теперь лишь о предстоящей встрече с друзьями. Не забыть бы передать Старчакову привет от Галины Михайловны и приглашение «Галчат» слушать.

С нетерпением ожидал Иволгин остановки поезда. Вот паровоз поравнялся с глиняными строениями станции. Сейчас! Вот промахнул кирпичную водонапорную башню. Сейчас, сейчас остановится. Но машинист, сбавив было пары, опять их развел. Тут Иволгин увидел впереди семафор с высоко вздернутым сигнальным дышлом, быстро перекинул взгляд на кондуктора и спросил упавшим голосом:

— Как же так, батя? Как же так?..

Старик и сам встревожился.

— Бывает, сынок. Попали под зеленый. Вот и прет. Со следующего разъезда вернешься, — начал было он успокаивать. — С встречным вернешься.

Но Иволгин, не слушая, раскрыл чемодан.

— Выпьешь, когда радость придет. Все равно разобьются. — Он положил к ногам старика бутылки. — Будь здоров, батя!

— Дурень! — Старик кинулся к Иволгину. — Лучше себя пожалей. Разобьешься насмерть! Стой!

Но тот увернулся от его рук, бросил под откос чемодан и следом спрыгнул сам…

Кредитор Шмакова, Нюся, в это время запирала буфет, и ей показалось, будто у человека, который соскочил с тормозной площадки пульмана, оторвалась голова. На самом деле то с Иволгина слетела фуражка. А он, пробежав за поездом метров двадцать, остановился почти напротив дверей буфета и, увидев Нюсю, высоко вскинул руку.

— Привет, родненькая! Ну и легка же ты на помине. Не запирай. Дело есть.

Девушка тоже обрадовалась, узнав товарища ее должника Шмакова, которого она уже давно не встречала. Догадалась, и какая у него забота, но виду не подала, повернула в замке ключ.

Иволгин нежно сдавил ладонями ее мягкие плечи.

— Нюся! Без гостинца меня ребята и на порог не пустят.

Плотно сжав губы, чтобы не рассмеяться, Нюся положила ключи в сумку, а из нее достала зеркальце, поднесла к самому носу Иволгина и прыснула со смеху.

— Да тебя такого чумазого и с гостинцем ребята к себе не допустят. С паровозом целовался?

Она взяла Иволгина за руку и решительно потянула к себе домой.

— Идем, отмою. Идем, идем. Не упирайся. Ты же, наверно, оттуда вернулся? — Она качнулась в сторону затухавшей зари. — Идем.

Нюся жила в глинобитной хате родного дядьки. В первой половине стояли диспетчерские аппараты, телефон и жесткий топчан, на котором спал ее дядька, начальник станции. Вторую занимала она.

Еще на пороге своей каморки Нюся принудила Иволгина разуться и тотчас же унесла портянки. Вернулась она минут через десять в халате с тазом и ведром теплой воды. За это время Иволгин огляделся. Он впервые попал в гости к Нюсе. Обстановки в комнате никакой не было, если не считать мягкого стула, приставленного к спинке кровати. Над кроватью висел тяжелый багровый ковер.

— А ты все полнеешь, — сказал Иволгин, опуская ноги в таз.

Она подвинула ему стул, сама стала впереди. Низко наклонясь, Иволгин не мог видеть весело поблескивающих глаз девушки. Он чувствовал на себе ее веселый взгляд и тоже весело болтал.

— Все полнеешь.

— А чего мне не полнеть? — поливая из кружки, отвечала Нюся. — Живу вольно. Это вы, бедолаги, перед каждым тянетесь. Пива не выпьете без разрешения начальства, оттого и тощие. Шмаков один у вас мужик как мужик… Горел он, твой-то товарищ, друг разлюбезный, — вдруг вставила Нюся, вздыхая. — Горел он тут, знаешь?

— Знаю.

Они с минуту молчали. После Нюся, придвигаясь ближе, сказала с прежней веселостью:

— Сними гимнастерку. Шею тебе, бродяга, помою.

— Не нужно. Я сам.

— Не командуй. Ты не в казарме. Тут я хозяйка. Снимай гимнастерку.

Иволгин повиновался.

— Мое начальство далеко, — продолжала Нюся, намыливая Иволгину голову. — Родителей тут нет. А дядька мне давно не указ. Куда хочу, туда и пойду. Только пойти некуда. Вы хоть бы клуб какой у себя построили. Да пригласили меня на танцульки.

— Война кончится, построим, пригласим.

— Скорее бы кончилась. Уж замуж хочется. Женись на мне, Толя, — помолчав, сказала она со смешком. — Парней тебе нарожаю, сколько захочешь.

— Чего же ты раньше молчала?

— А что? Никак тебя в бегах оженили?

— Так точно, Нюся!

— Ох, брешешь, Толя. Вас сейчас, гляди, оженишь.

Хозяйка не догадалась зажечь лампу. В парком полумраке глинобитной каморки навязчиво мелькали ее ядреные колени. Иволгин просяще застонал:

— Да закругляй ты. Я спешу. О женитьбе потолкуем в другой раз.

— А ты не спеши. Мы еще ужинать будем. Про войну расскажешь. Даром, что ли, я тебя купаю?

В степи послышался густой вечерний гул самолета. Быстро нарастая, он вскоре пронесся невысоко над станцией.

Отстранив девушку, Иволгин наскоро обтерся свежим полотенцем, натянул гимнастерку.

— Давай, Нюся, обещанное. Побегу.

Она уткнула руки в бока.

— Босиком побежишь? Я портянки твои постирала. Ляг вон, отдохни с дороги, пока высохнут.

— Ну, ты даешь! — растерянно уставился на нее Иволгин. — Кто тебя об этом просил? Тащи портянки какие есть. И обещанное. Плачу наличными. Быстрей, быстрей, Нюся.

Она вышла и, возвращаясь в каморку со свертком, грустно вздохнула.

— А тебя, похоже, Толька, правда оженили. Ну что ж, плати.