Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На следующий день, после короткого, но первого такого горячего свидания с Иволгиным Ната шла дежурить на старте, одолеваемая мыслью о немедленном отъезде из долины. Вчера она, уложив детей спать, вышла на улицу с намерением встретиться с Иволгиным. Какое-то навязчивое предчувствие ей подсказывало: Иволгин придет обязательно. Нату пугало и то, что предчувствие не обмануло ее, и то, что она внутренне обрадовалась, увидев Иволгина, и сама его позвала в степь прогуляться. Теперь ее серьезно беспокоили отношения с Иволгиным.

«Лишнее, лишнее, — раздумывала Ната. — Нужно уезжать отсюда. Уезжать скорее. Делать мне здесь все равно нечего».

На построении перед разлетом Ната, как обычно, спросила летчиков: нет ли у кого жалоб на здоровье. И, услышав обычный ответ: «Нет», сама еще пристально вгляделась в лицо каждого. Ей показалось, обгорелое лицо Шмакова нездорово румянится, а глаза блестят, словно при начинающемся приступе малярии.

— Вы хорошо спали, Шмаков? — спросила Ната.

— Отвратительно, товарищ военфельдшер. Вы мне приснились, но примчался Иволгин и увел вас на кухню чистить картошку.

Не слушая Шмакова, Ната взяла его тяжелую руку. Пульс бился замедленно, но в ритме, характерном для этого грузноватого, ленивого на подъем парня.

Желая удостовериться, нет ли в самом деле температуры у Шмакова, Ната сунула ему под мышку градусник и отошла от строя, поскольку Парамонов начал задавать свои вопросы. Но прежде комэска прикрикнул на Шмакова, собиравшегося вернуть градусник Нате:

— Отставить, товарищ лейтенант! Не умничайте.

Шмаков застыл на месте с ангельской покорностью во взгляде. Только очень на непродолжительное время. Пока его не толкнул локтем Иволгин и не шепнул с издевкой:

— Лечишься, Мишка, да? Ну, давай, давай. Лечись. Может, сто лет проживешь. Только летать ты сегодня не будешь. Оглянись…

Шмаков оглянулся. С крыла его самолета, возле кабины, на землю стекал шелк. Курсант, забираясь в кабину, нечаянно дернул за кольцо, и парашют вывалился из ранца. На укладку парашюта требовалось время. В условиях долины — немалое.

Шмаков застонал, выхватил градусник и с такой силой сжал в ладони, что Нате попали в руку лишь крошки стекла и ртути. А на пальцах лейтенанта остались мелкие порезы. И тут он неудержимо расходился, на сей раз действительно с лихорадочным блеском в глазах.

— Я жалобу на тебя накатаю, Брагина! Самому Бурденко накатаю за то, что не вовремя подсовываешь стеклышки!

— Вали! — вспыхнула Ната. — Может, еще сам Бурденко вами займется. А я увольняюсь. С вашим братом свяжись — горчишники разучишься ставить.

И все-таки она еще раздумывала: а стоит ли увольняться? В долине не так ей и плохо. Она тут уже привыкла к людям. Все они заботятся о них с Валюхой, как родные. Ну бывают раздоры, неприятности по работе. Но разве их не будет па новом месте? Будут. Надо ли увольняться?

Однажды, после стартового завтрака, к Нате подошла официантка и таинственно сообщила: шестой раз остается одна порция.

Брагина помчалась к замполиту.

— Странно, — выслушав ее, пожал Старчаков плечами. — Чего-чего, а случая, чтобы кто-то забыл поесть, у нас еще не было в эскадрилье. И велел ей впредь кормить летный состав по списку.

На следующий день Ната заметила: поручник Сташинский, спрятавшись за машину, свой ужин отдал товарищам.

Она немедленно подошла к Сташинскому узнать: зачем? Почему тот голодает? И как же это он, голодный, осмеливается летать? За Брагиной, со стороны, наблюдал Иволгин. Он окликнул ее, отвел в сторону, похвалил за бдительность. А затем полушутя-полусерьезно сказал:

— Чего ты, Ната, пристала к поручнику? Ты что, польский язык знаешь? Ведь не знаешь! Скоро я сам тебе все объясню. Ахнешь, Ната! Материал — сразу можешь писать научную работу. А пока помолчи. Аллахом прошу, помолчи.

Пока Ната переваривала услышанное, Иволгин собрал слушателей и улетел со всеми ими в зону, на отработку боевых порядков в составе звена. Поляки к тому времени уже закончили самостоятельные тренировки по кругу па пилотаж, строем и должны были приступить к полетам на воздушные бои.

Проводив глазами самолет Иволгина, Ната, направилась в «квадрат» на свое обычное место. Бралась там несколько раз прочесть свежий «Боевой листок». Но так ни разу и не смогла прочесть до конца. Мешала встревоженность: а вдруг Анатолий сыграл с ней какую-то шутку?

Иволгин в то время уже входил в зону. Его теперь беспокоило одно — гроза! С запада, из «гнилого угла», в долину гнало пышные, с темно-фиолетовыми краями, облака. Метеоролог обещал грозу. Первую весеннюю грозу. Минут через сорок полеты могли прекратить. Во всяком случае, в зоны.

За старшего в звене шел Огинский. Ведомым к себе Иволгин поставил Сташинского.

Взлетели они плотным строем. Так входили в зону над перевалом. Облака уже кое-где прилепились к вершинам гор. Между ними парил красавец орел с громадными крыльями. Где-то в этом месте орел вил гнездо. Летчики часто встречали над перевалом пернатого коллегу и отворачивали первыми — от греха подальше.

Часть облаков успела разбухнуть настолько, что и ЯКу было не по силам их перескочить. Пришлось менять порядок пилотирования, отработанный со слушателями на земле.

«Сделаем теперь сначала разворот влево на девяносто поочередно. Затем уже вправо, — перерешил на ходу Иволгин. — Два — все вдруг на сто восемьдесят градусов. Если к тому времени из гнилого угла не нагонит черную хмару, атаки парой на пару — и домой».

— Влево на девяносто поочередно… пошел!

Вначале ведомый Огинского, затем сам Огинский, следом Сташинский мелькнули над головой. Последним, увеличив обороты до полных, развернулся сам Иволгин и вместе с группой оказался лицом к лицу со зловеще темным облаком, напомнившим ему голову из «Руслана и Людмилы».

Протыкать эту голову звеном было опасно.

— Вправо все вдруг на сто восемьдесят! — не медля ни секунды, послал в эфир Иволгин.

И все же ведомый Огинского воткнулся в край облака, оторвался от строя. Его пришлось потом долго наводить на себя командами по радио.

Помогая им с КП, Парамонов приказал всем бортам эскадрильи, находившимся в воздухе, работать с рацией только на прием.

Потому минут пять в стартовом динамике прослушивался лишь громкий возбужденный диалог Иволгина со своими слушателями да еще треск грозовых помех. Все это слышали и те, кто находился в «квадрате». Но только одна Ната побледнела, всполошилась: «В группе у Иволгина происшествие. И конечно же, по вине поручника Сташинского». Она больше не хотела ломать голову над таинственной просьбой Иволгина, снова помчалась к замполиту и все-таки рассказала тому, что Сташинский летает голодный.

Вечером на разборе полетов с постоянным составом Парамонов поднял Иволгина.

— Объясните, товарищ младший лейтенант, почему вы морите голодом поручника Сташинского?

Тот, качая головой, укоризненно стрельнул глазами в сторону Наты.

— Что же вы, доктор?

— Вы смотрите сюда! — вскипел Парамонов. — Отвечайте, младший лейтенант.

Внезапно встала Борщева:

— Разрешите, объясню я.

Следом лейтенант Шмаков:

— Я тоже могу объяснить.

Сержант Кухарь, увидев, что комэска раскрыл рабочую тетрадь и как-то растерянно схватил лежавший перед ним на столе карандаш, высоко поднял руку:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? Запишите и меня…