Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

А получилось вот что. В первом же провозном полете в зону на высший пилотаж поручника стошнило.

После штопора, вернее, уже на выводе из крутого пикирования Сташинский бросил управление, а когда отдышался, виновато сказал:

— Лагеря… Гитлеровские концлагеря, пся крев!

«Отвоевался, — все понял Иволгин. — Теперь госпиталь, разные врачебные комиссии. Помотают человеку нервы. И один аллах знает, чем это для него кончится». Для многих курсантов, заболевших в воздухе морской болезнью, знал Иволгин, поездка в госпиталь на обследование обычно кончалась тем, что они возвращались годными лишь к обслуживанию самолетов. «Отлетался, поручник». Иволгин представил, как Сташинский сейчас придумывает, изо всех сил пытается найти хоть какой-нибудь выход из положения.

На земле, зарулив в крайние ворота линии предварительного старта, Иволгин подозвал Кухаря.

— Володя, — приложил палец к губам, — у нас маленький непорядок. Ты помоги Сташинскому убрать в кабине.

Кухарь козырнул по-польски, двумя пальцами, нарвал травы, набил ею пазуху и, весело насвистывая, полез на самолет, где уже возле Сташинского хлопотали его товарищи.

Иволгин наблюдал со стороны, думая, можно ли чем-нибудь помочь поляку? Он представил себя в положении Сташинского. Случись такое с курсантом, того бы Иволгин сразу отправил к Лотоцкому. А тут был готовый летчик, рвавшийся в бой, хотя после концлагерей мог бы еще и отдыхать. Во всяком случае, не летать. Ему Иволгин хотел чем-то помочь, как самому себе. Мимо пробегал техник звена. Он спросил:

— Чего ты, Иволга, поставил своих кверху воронками?

— Амурчик вскочил в кабину — весело моргнул младший лейтенант. — Ищут! Найдут — тебе подарю. Над заправочной повесишь. Технари амурчиков любят. — Затем уже серьезно добавил: — Педали после Сташинского переставляют. Возни с ним. Длинный.

Обычное дело! Техник, разумеется, поверил.

О случившемся Иволгин доложил Борщевой и попросил ее слетать со Сташинским. Только если это самое у Сташинского повторится, не спешить с выводами, не поднимать шум.

На следующий день Борщева повезла Сташинского в зону. Результат оказался прежний, но с той разницей, что теперь слушатель на петле Нестерова бросил управление. Машина вывернулась, начала беспорядочно падать. Их отрывало от сиденья, бросало из стороны в сторону, перед глазами вихрилась пыль. Борщева не исправляла положения. Ей хотелось знать, проверить: может ли Сташинский, находясь не в лучшем состоянии, здраво оценивать обстановку, бороться за свою жизнь. Она только кричала приказным тоном:

— Поручник, управляйте! Я вам не нянька. А вы летчик!

И поручник вывел ЯК в прямолинейный полет, сам привел на аэродром и посадил вполне прилично. Обо всем этом Борщева рассказала Иволгину. В заключение бросила: «Выводы делай сам. Не маленький».

После к Иволгину подошел Сташинский, бледный, мрачный. Уставясь в глаза инструктору, он просил сохранять в тайне случившееся и молил слетать с ним еще, как он выразился, с голодным.

— Да поможет нам матка боска, пан инструктор, — прижал Сташинский к груди жилистые руки.

Новый полет поручника с Иволгиным, полет натощак, прошел действительно благополучно. Это обоим вселяло надежду. Но когда настало время посылать Сташинского на пилотаж одного, Иволгин заволновался: «А вдруг?..» Вечером он все рассказал Шмакову. Тот невесело покрутил носом.

— Ну и вводные ты задаешь, Анатолий. Страшнее страшного. Я тебя, конечно, понимаю. И Парамонов поймет тебя. Но Парамонов сам решать не будет. А попадет поручник в лапы Лотоцкому, труба дело. На чем основывается твое «за»? Объяснить можешь?

— Вот на чем, — стал объяснять Иволгин. — Если бы у Сташинского барахлил вестибулярный аппарат, его бы мутило и голодного. И потом, разве он враг себе? Почувствует не то, прекратит выполнять задание, вернется, к тому же он ведь медкомиссию в Москве проходил. Раз пропустили, значит, дырки в желудке нет. Какая-нибудь ржавчина после диеты концлагерей осталась и бунтует.

— Чего ты меня успокаиваешь? — перебил Шмаков. — Я спокоен. У меня в группе все как огурчики.

— Я себя успокаиваю, — вздохнул Иволгин. — Хочется помочь человеку. Пойду опять к Полине. С ней же, помнишь, такое было? И ничего. Полстраны облетела.

— Не то было, Толя. Полина ждала ребенка. А вообще-то пошли!

— Ох, парень! — На этот раз Борщева, выслушав Иволгина, заявила ему с улыбкой: — Вижу, втягиваешь ты меня в свой новый стиль работы. Делаешь такой же безжалостной, как сам. Ладно. Выпускай, — подумав, решила она. — Это же не курсант — летчик. Комэске доложим потом. Ему решать сложнее…

И вот теперь все они трое и четвертый Кухарь предстали перед Парамоновым виновниками необычного происшествия. И комэска растерялся, когда Иволгин сам изложил суть дела и начал подводить итоги.

— Поручник Сташинский уже, как вы знаете, товарищ капитан, выполнил самостоятельные полеты на пилотаж, закончил полеты строем. Остались воздушные стрельбы и бои. Я уверен, Сташинский их тоже завершит успешно. Отправлять его сейчас обследоваться — значит…

— Довольно, младший лейтенант, — не дал закончить Парамонов. — Вы свободны. — Он вышел из-за стола. — Все свободны, кроме Брагиной.

В штабе остались трое: Брагина, Старчаков, Парамонов. Парамонов увеличил яркость лампы.

— Что будем делать дальше, Наталья Валентиновна?

У Наты от волнения сохли губы.

— Немедленно сообщить начмеду. А младшего лейтенанта…

Она запнулась.

— А младшего лейтенанта Иволгина наказать, — закончил за нее Старчаков. — Верно?

— Конечно! Но не очень строго, товарищ майор. Иволгин же хотел, как лучше. И ничего страшного не случилось.

— А если бы случилось? Могло ведь случиться?

— Не знаю. Нужно позвонить начмеду. Сейчас же!

Больше Ната ничего не могла добавить, и комэска ее тоже отпустил.

— Идите, Наталья Валентиновна. Вы поступили правильно. Начмеду мы доложим сами. Идите, занимайтесь своими делами…

— Даже жарко стало, — расстегивая ворот гимнастерки, признался Старчаков, когда они с комэской остались вдвоем. — Что предпринять — не знаю. Все будто правильно. В высшей степени благородно. И делалось не как-нибудь — с умом, с сознанием своей ответственности, степени риска. Но все-таки Иволгин заслуживает наказания.

— Не торопитесь с выводами, Федор Терентьевич, — задумчиво прервал его Парамонов. — Я бы на месте Иволгина поступил точно так же. А на своем месте я сделаю вот как… Я доложу начальнику.

— А потом не будет стыдно, Герман Петрович? У Иволгина одна маленькая звездочка, и он не побоялся взять ответственность на себя…

— Стыдно, наверное, будет, — продолжал Парамонов, накручивая на палец телефонный шнур. — Все страшное уже позади. Я в этом тоже уверен. Но Анохина поставить в известность обязан.

Парамонов тут же позвонил Анохину в штаб. По случайности тот оказался на месте, но куда-то торопился. Отвечал коротко, торопливо.

— Опять Иволгин! Ну и отлично! Завтра у вас буду с Лотоцким. Сам слетаю со Сташинским. А Лотоцкий пусть лечит на месте. Незачем, я считаю, теперь отрывать человека от самолета. Пусть лечит на месте.