Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Самые свежие и мягкие по тонам красок рассветы долины Копсан выпадали на начало мая. В эти дни солнце вставало не из-за гор, как в другие месяцы, а из-за линии горизонта, соединявшей обе скалистые гряды далеко-далеко на востоке, там, где начинались пески и, словно проваливаясь в них, мельчали, понижаясь, оба горных кряжа.

Казалось, в той стороне край земли и начало глубин, из коих по утрам выплывает разогретый докрасна шар, от которого все на земле: смена времен года, настроение людей, их радости, болезни.

Еще задолго до того, как взойти солнцу на востоке, земля и небо соединились в одну широкую розоватую полосу с дымчатой пеленой поверх нее. Оттуда в долину, нахолодавшую за ночь, размеренно катились шелковистые волны света, не дающего теней. И все живое на какое-то мгновение замирало, очарованное чистотой этих световых волн.

Иволгин, выруливая на взлетную полосу в паре с курсантом из своей новой группы, которую он принял тут же, как распрощался с поляками, весело мурлыкал и жмурил глаза. Полет предстоял несложный: по маршруту с возвращением на свою точку.

Старт в этот день был восточный. Впереди из-за горизонта высунулась багряная, дышащая сверху, краюшка солнца.

— Погнали! — скомандовал Иволгин курсанту. — Ориентир — краюха солнца. Пошел!

Курсанта он привел в пески, туда, где осенью сорок второго года скапотировал на «чертовой дюжине». Отсюда ему лучше виделось пройденное за войну. Внизу проплывали, пересыпаясь оранжевыми бликами, только песчаные холмы, кое-где поросшие уродливым саксаулом.

Он уже знал — знамя Победы развевается над рейхстагом, война выиграна. Правда, немцы еще сопротивлялись в Чехословакии. Но Чехословакия — это ведь чужая немцам сторона, она никак не поможет им остановить советские войска. Конец фашистской Германии и войне не сегодня, так завтра. И потом, каждый русский солдат, каждый честный человек, садясь передохнуть, обязательно оглянется назад, на пройденный им за войну путь.

Иволгин это сделал сегодня, сейчас, в полете над безмолвной пустыней, как бы тоже задумавшейся.

Над поворотной точкой он разрешил курсанту выйти вперед и, следуя за ним, позволил себе заняться анализированием маршрута, которым прошел от июня сорок первого до мая сорок пятого по ортодромии — кратчайшему расстоянию между двумя точками. Прошел не без падений. Друзья помогли ему подняться, восстановить ориентировку. И теперь уж он не упадет, не заблудится.

В исходном пункте этого своего длинного маршрута Иволгину увиделся Синеморск, пехотный лейтенант на бруствере окопа, вырытого па границе аэродрома, и командир отряда учебных самолетов капитан Романов в заношенном реглане с подпалинами на рукавах. Услышал насмешливый крик пехотного лейтенанта: «Так, значит, соколы! Удираете!» Вспомнились и слова старого летчика Романова, брошенные им под бомбежкой Метальникову: «Инструкторов берегите. Иначе никогда не вернемся».

А в конечном пункте этого четырехлетнего маршрута Иволгину почему-то яснее всего представлялась сцена расставания с офицерами Войска Польского и письмо Наты. Долгожданное письмо, присланное ему к празднику.

В нем Ната поздравляла Анатолия о Первомаем и спрашивала, видел ли он озеро Иссык-Куль? Заканчивала словами: «Будет время, приезжай взглянуть на Иссык-Куль. Это чудо из чудес! Нам с Валюхой все здесь нравится».

Память хранила еще многое из пройденного. И ему, Иволгину, многое хотелось переворошить в голове вновь. Но тут он вдруг услышал в наушниках шлемофона:

— «Беркуты»! — звал Парамонов необычным для него взволнованным голосом. — «Беркуты»! Все на точку. Немедленно! Как поняли, «Беркуты»? Я — «Тюльпан»!

Старчаков уже неделю сам дежурил возле стартовой рации. Сегодня в половине седьмого утра по местному времени и в час тридцать ночи но московскому Старчаков уловил в эфире то, чего он ждал, чего давно ждал весь мир.

— Германия безоговорочно капитулировала! — вскочил замполит, не дослушав до конца экстренное сообщение Московского радио. — Победа!

Старчаков расстегнул душивший его в эти секунды ворот гимнастерки и, взмахивая руками, побежал к людям:

— Победа, товарищи! Победа!

Летчики, не ожидая команды, выключали моторы, выпрыгивали из кабин, подхватывая: «Победа!..» Обнимались: «Братцы, победа!»

Их радостные возгласы слышались в самых отдаленных уголках долины Копсап. Финишер пальнул в воздух из ракетницы. В гарнизоне кто-то ударил в рельс. Старший лейтенант Шмаков вернулся к своей машине, перезарядил оружие, нажал на гашетки. Длинная пулеметно-пушечная очередь, направленная в степь, поддала жару. В гарнизоне начали палить из автоматов часовые.

Парамонов не мог оставить СКП: в воздухе находилось до десятка самолетов. Он через дежурного по старту, посыльных слал во все концы команды прекратить беспорядок.

Иволгин ничего этого не слышал. Но он увидел на аэродроме разорванное «Т» — сигнал немедленной общей посадки. В это время он уже пролетал над горами и, выйдя вперед, подал команду курсанту: «Снижаемся». Прямо по курсу виднелся городок. Иволгин, напрягая зрение, искал там следы взрыва от упавшего самолета.

Скалы подступали все быстрее. Наконец-то внизу промелькнула гранитная кладь. Иволгин перекинул взгляд влево на землю: «Вот она, родная!»

С минуту уши сверлила тишина. Затем тишину взбудоражили голоса людей, бежавших к самолету…

Иволгин не сразу понял, с какой победой его поздравляют, не сразу поверил, что это и есть тот день, час, та минута начала новой мирной жизни у него, во всей стране и, быть может, во всем мире, что это и наступил тот великий день, которого все так долго ждали. А ждали ли?

Если так, то что тогда такое смерть Романова, Васюкова, Самсонова? Почему овдовела Тюрина? Осиротели, остались без матери дети Старчакова? Нет, этого дня не ждали. За него долго и трудно боролись.

Иволгин лег на землю возле самолета. Небо над ним висело безоблачное, но еще мутное от стартовой пыли. Без пятидесяти четырех дней четыре года ждал он этого часа, этой счастливой минуты. Но вместе с восторженной радостью в душу Иволгина врывалась грусть недовольства собой.

Подчиняясь приказам, Иволгин в конце концов смирился с отведенной ему в войне ролью. Теперь он уже не сможет отомстить за гибель отца, Васюкова — за всех тех друзей, товарищей, ровесников, кто не дожил до победы. Сбитый им «фокке-вульф» Иволгин относил лишь на счет капитана Романова, своего прадеда по авиационной родословной…

В притихшем небе снова появился старый знакомый, большой замшелый орел. Расправив громадные крылья, он величественно парил над долиной, а то вдруг, встряхнув крыльями, взмывал выше и, описав круг-другой на новой высоте, опять взмахивал кремневыми на цвет крыльями, словно он не доверял тишине, забираясь выше гор, вглядывался во что-то обманчивое на горизонте. А взмахами крыльев он сигналил Иволгину: «Встань, погляди туда и ты».

— Володя! — окликнул Иволгин механика. — Дай же я и тебя поздравлю. — Он поднялся. — Нам бы с тобой теперь, Володя, сделать хотя бы один маршрутик… К Андромеде. И помирать можно.

Кухарь деловито наморщил лоб.

— А кто такая?

— Созвездие. По греческой мифологии, Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем.

— Понял. — Кухарь высветлил в улыбке молодые зубы. — Можно, командир. Сгоняем! Я готов…