Угол атаки

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Полмесяца прошло, пока Брагина приручила к себе, в буквальном смысле — приручила, родную дочь. Ребенок очень долго, с шести месяцев, жил с чужим человеком.

Пока Валюха-цокотуха не стала называть ее твердо без напоминаний мамой и повиноваться ей во всем, Ната как-то ни разу по-настоящему не задумалась над тем, что она живет у Анохиных на всем готовом. И ничего другого не испытывала к ним, кроме благодарности. Чувство неловкости и одновременно настороженности к Анохиным вселилось как-то позже, когда Валюха окончательно подружилась с ней. Здесь Ната стала понимать, что и Анохин, и его мать заботятся о них не только по доброте своих сердец. Они ее тем и приближают к себе. К такому выводу Ната пришла после одного разговора с Ильиничной, матерью Анохина… То, что Ильинична переехала в Солнцегорск, Нату очень удивляло. Дом в Москве, где старуха на пятом этаже имела квартиру, в октябре сорок первого входил в передовую линию городских оборонительных сооружений. Всех его жителей вывезли. И только Анохина осталась, наотрез отказалась эвакуироваться. Нижние этажи этого дома скоро превратились в бойницы. Подвал — в склады боеприпасов. Старухе грозило оказаться в центре обороны столицы. Тем не менее она занималась своим делом: до поздней ночи просиживала за швейной машиной — штамповала ватники, а утром сдавала военному заказчику и шла в очередь за хлебом.

Когда немцев отогнали от Москвы, Ильинична в присутствии Наты так объяснила домоуправу свое упорство:

— А чего ради мне было покидать Москву? Тут я выросла, сына родила. Мужа схоронила. Чего ради? Фашистам в угоду. Они, знаю, этого хотели. Но мало ли чего они хотели. Только вышло все по-нашему.

Домоуправ из ополченцев, с черной повязкой на правом глазу заявился к Анохиной неожиданно — выяснить, кого та приютила, зачем и на сколько времени.

Проверив документы Брагиной и останавливаясь на ней взглядом, домоуправ поощряюще изрек:

— Ничего. Бывает, и солдат рожает. Живи — не робей. Свекровь у тебя, барышня, бедовая. В обиду не даст. — Прощаясь, он ободряюще подмигнул и хозяйке квартиры: — Поздравляю, Ильинична. Вот и ты скоро будешь бабкой по всей форме. А то у тебя уже мел в волосах, а внука ни одного. Внук будет, внук! Да не красней, старая. После войны голубки обвенчаются. И увезут тебя с собой на край света. Тогда-то ты, надеюсь, не станешь упираться, держаться за столицу.

Ильинична оборвала здесь коменданта:

— Разболтался. Теперь-то я, после всего выстраданного, на день не оставлю Москву. Клянусь.

И вот Ильинична в Солнцегорске. Изменила своему слову. Почему? Какая нужда ее загнала так далеко от родных мест?

Она это Нате объяснила просто: «Евгению потребовались материнские руки». Вначале Ната поверила. Но потом, пожив с Анохиными полмесяца, убедилась — не то. Главное скрывает от нее старуха.

Ее Евгений иногда и ночи проводит на службе, на аэродромах. Там он кормится, отдыхает, меняет белье. Материнские руки до него не доходят. В них он просто не нуждается. К тому же Ната узнала из разговора с Ильиничной, что ее сын добивается и ждет вызова на фронт.

— Зачем же Евгений Александрович, — осторожно спросила Ната, — вызвал вас, вынудил к нему тащиться с маленьким ребенком через полстраны. Зачем?

— Бог его знает, — пыталась уйти от ответа Ильинична. Но тут же обняла Нату, прижала к себе, заглянула в лицо ласково и виновато: — Ты спроси об этом лучше моего Евгения. Тебе он, горемычная, все толком объяснит.

С того разговора Брагина и стала чувствовать себя в гостях у хороших людей тягостно. Особенно в присутствии полковника, усматривая определенный смысл в его повышенном внимании к ним с дочерью и во всей этой истории с переездом Ильиничны в Солнцегорск. Очевидно, Анохин предполагал, что Ната рано или поздно будет его женой, на что он ей намекал давно.

«Глупость старого холостяка, — спрашивала себя Ната, — или такая боязливая у него любовь? Не хотелось ей плохо думать о хорошем человеке, тем более уличать в нечестности. А стать женой Анохина Ната не могла. Она его уважала, но не любила. Она ждала Брагина, Вальку Брагина. Ната не видела Вальку мертвым. И внушала себе — жив муж. Разговоры о его гибели в бою с диверсантами она считала недоразумением. «Мало ли что говорят». Такая мысль запала в душу ей однажды в партизанском лесу…

Отряд со всеми почестями похоронил останки троих молодых партизан, которые, как считалось, погибли при подрыве немецкого эшелона с боеприпасами. А позже выяснилось — похоронили неизвестно кого. Может быть, даже полицаев — те перед взрывом эшелона патрулировали близ железной дороги. Партизаны вернулись в отряд на двенадцатые сутки. Их ранило только, легко. Всех троих подобрал в лесопосадке советский человек, путевой обходчик, и определил на лечение к знакомым односельчанам.

Ната не строила никаких догадок на тот счет — где мог быть ее муж. Но была убеждена: он придет не сегодня, так завтра.

Не могла Ната связать свою судьбу с Анохиным и по другой причине. Слишком много он сделал для нее.

Теперь Ната думала: «Пора и честь знать». Пора уезжать из Солнцегорска. Куда? Это Нату не тревожило. Можно в Ростов, где прошло детство. Можно в Куйбышев к Римме — она звала. Ее, Нату-фронтовичку, умеющую ухаживать за ранеными, везде примут. Не знала только Ната, как ей расстаться с Анохиными…

Развязка наступила совершенно неожиданно для всех. Седьмого ноября с утра Ната с Ильиничной и Валюхой-цокотухой ходила смотреть демонстрацию. Видела полковника на трибуне. Вторую половину дня Анохин безотлучно находился дома. К нему пришли с женами заместитель по летной части Метальников, пожилой, веселый, тоже в звании полковника, и совсем уж немолодой, призванный из запаса, начальник политотдела школы. Обед затянулся дотемна. Но проходил скучно. Нате казалось, Анохин пригласил друзей не просто обедать, а за чем-то другим. И они, похоже, ждали от хозяина этого другого и все поглядывали на него. А Анохин видел только ее, Нату, и говорил чаще всего с ней одной, что и Нату, и мать Анохина приводило в смущение за всех, оставленных им без внимания.

К празднику Ната сшила себе платье из тонкого армейского сукна. В нем она была еще стройнее, привлекательнее и не знала, как ей быть с Анохиным, смотревшим на нее с откровенным интересом. Благо, на руках сидела Валюха-цокотуха. Пользуясь тем, что взрослые большей частью молчали, девочка позволяла себе говорить без умолку, виснуть на шее матери, целуя ее и вороша густые волосы. Это и развлекало всех, скрадывало скуку. Когда же девочка начала позевывать, ее унесла в свою комнату Ильинична. Гости, поскучав еще с полчаса, как-то все разом поднялись. И кажется, были удивлены, что их провожать вместе с Анохиным не пошла Ната.

Вернулся Анохин чем-то озабоченный. Подсаживаясь к Нате, он с тяжелым вздохом положил ей на плечо сильную горячую руку.

— Не нужно, Евгений Александрович, — попросила она, отстраняясь. — Вы сыграйте на гитаре. Я помню, вы хорошо играли там, в Таврии.

— Нет гитары. — Анохин наполнил два бокала вином до краев. — Давайте, Наталья Валентиновна, за нашу старую дружбу. За Вальку Брагина. Отличный был парень Брагин.

Ната почувствовала нежность к Анохину, дотронулась до его плеча рукой и ответила с грустной усмешкой:

— Зачем за нее пить, Евгений Александрович. Дружба наша не ржавеет, не слабеет. Какой была, такой и осталась, дружба моя с вами, — подчеркнуто выделила Ната последние слова.

— А вам не кажется… — решительно начал Анохин.

— Я все сказала, Евгений Александрович, — перебила Ната, нервно отодвигая от себя бокал. — Не говорите больше ничего. Ладно? Идите отдыхать.

Выпив вино один, Анохин шумно поднялся.

— Ладно. Ухожу. Сами тут развлекайтесь, как хотите, черт с вами!

Она тоже поднялась и, провожая Анохина виноватыми глазами, внезапно спросила:

— Евгений Александрович! А погиб ли Брагин?

Вмиг протрезвев, Анохин посмотрел на нее удивленно, словно увидел впервые.

— Скажите правду, Евгений Александрович. — Ната с хрустом заломила пальцы. — Мне кажется, Брагин жив. Но где он сейчас? Когда вернется? Ну что вам еще сказать такое, Евгений, чтобы вам не казалось… не думалось обо мне плохо!

Анохин оторопел, сник, пораженный таким откровением, и у него не нашлось ни слова, ни желания разубеждать женщину в ее вере в чудо. Овладев собой, он по-братски крепко сдавил ее узкие плечи и произнес ровно, твердым голосом:

— Ты же, Ната, видела его могилу. И слышала, что о гибели Брагина рассказывали товарищи. Больше мне добавить нечего… — Обрывая трудный разговор, он обратился к ней весело:

— Хочешь послушать «Галчат»? Завтра они выступают в долине с курсантской самодеятельностью.

— А что это такое, — нехотя отозвалась Ната.

— Детская капелла Тюриной. Есть у нас такая затейница.

— А где это — в долине?

— На дальней точке. В долине Копсан.

— А по-русски?

— В долине Смерти.

Ната задумалась, потом сказала, поднимая голову:

— «Галчата» в долине Смерти. Интересно… А вы сами поедете, Евгений Александрович?

— Я лечу туда. Рано утром. Слушать другую музыку. Завтра в долине обычные полеты. Концерт в обеденный перерыв. Если желаете, Наталья Валентиновна, проветриться — берите Валюху-цокотуху, пусть на самолеты вблизи посмотрит. Она давно меня об этом просила. За вами заедут. Но учтите, дорога — семь верст лесом, остальные по взгорьям скалистым да ущельям, страшно зубастым.

Ната натянуто улыбнулась:

— Не пугайте, Евгений Александрович. Я не из пугливых…

Тот посмотрел на нее долгим взглядом, в котором она прочла и сочувствие ее горю, и какой-то упрек, и еще что-то нежное, зовущее. Посмотрел, пожелал спокойной ночи и ушел в свой кабинет.

Было слышно, как Анохин стягивал сапоги, как щелкнул выключателем, гася свет, как чиркнул по коробку спичкой, должно, закуривая в постели. И потом еще много раз Ната слышала чирканье спичек. Она подумала: «Испортила человеку праздничный вечер. Да и только ли праздничный вечер?». Она подумала и решила: надо войти. Не думать больше ни о чем, войти и пусть… Видно, так суждено.

Нехотя подошла к зеркалу, холодными пальцами провела под глазами. А после быстро вернулась к столу, взяла бокал с вином, но в последнюю секунду решительно отвела его от губ, поставила на место.

— Войти и все. И больше ничего. — Подбадривая себя таким образом, Ната вся как-то сжалась, сгорбилась и, бесшумно ступая, будто крадучись, локтем приоткрыла дверь.

В его комнате пахло табачным дымом и было довольно светло. По потолку медленно ползал луч от фонаря, который снизу вверх прошивал окно с улицы и раскачивался на легком ветру.

Анохин лежал на кровати лицом к стенке.

— Евгений Александрович, — позвала Ната глухим голосом, не отходя от двери и прижимаясь к ней спиной.

Он не шелохнулся.

— Евгений Александрович, — снова окликнула она. — Ты же меня звал, правда, ведь звал? — И неожиданно для себя самой шагнула к нему. — Ну вот… Пришла.

Он поднялся, но, казалось, не оттого, что услышал близко знакомый женский голос, а оттого, что увидел на стене в изголовье кровати тень женщины со знакомыми ему тонкими очертаниями лица. И это напугало его скорее, чем обрадовало. Во всяком случае, так показалось Нате. Она совсем растерялась и от стыда обомлела.

Между тем Анохин встал с кровати, оглядел ее исподлобья и беззвучно рассмеялся. Совсем не обидно. Сдержанно, светло, как смеялся над шалостями ее дочери.

— Натка! Да ты, никак, пьяна? — Он взял ее на руки и, нежно целуя, понес к двери. — Нет, Наталья, не то… На всю жизнь я тебя звал. Иди отдыхай. Тебе завтра тоже рано вставать. Дорога в долину дальняя…

Широкую полосу выжженной солнцем земли и в центре ее облако пыли Ната увидела при спуске машины с крутого перевала. Она с дочерью ехала в кузове вместе с курсантами. В кабине, рядом с шофером, разместилась Галина Михайловна и самый молодой участник самодеятельности Алеша Тюрин.

Курсанты горланили знакомые Нате строевые песни. Это было как нельзя кстати. Иначе она бы, наверно, разревелась от стыда за свою вчерашнюю бабью глупость. Всю дорогу она думала только об этом: «Войти и пусть. И больше ничего, — издевалась над собой Ната. — Вот и ничего. Боже мой! И у меня еще не лопнули глаза…»

При спуске машину сильно раскачивало. Ната крепче прижала Валюху и подняла голову. Облако пыли уже рассеивалось. Самолеты больше не кружили в воздухе. Скоро машина опять побежала ровно к хорошо видному в степи скоплению грязно-зеленых «Яковлевых». У них на правом фланге повис в безветрии авиационный флаг. Там же поблескивал на солнце зонт на высокой ножке, под которым, облокотись на стол руководителя полетов, сидела изящная женщина — Фаина Андреевна, жена комэски. Рядом с ребенком на руках застыл Парамонов, комэска, чему-то улыбающийся. А немного в стороне Анохин в коричневой кожаной куртке что-то объяснял высокому седеющему майору Старчакову.

В центре «цирка», образованного плотным строем еще горячих ЯКов, шофер развернул грузовик и затормозил бортом к зрителям. Их было много. В большинстве своем молодых, серых от пыли, в одинаковых комбинезонах и потому похожих друг на друга.

Половина зрителей шумно устраивалась в тени крыльев под брюхом и в ногах у истребителей. Другая — на крыльях возле кабин. Одни, уже проглотив ужин, который им подавали в обед, вытирали губы, другие еще скребли ложками в мисках или потягивали из кружек чай.

Зрителей Ната разглядела позже, уже потом, когда курсанты-артисты, готовя себе сцену, сбросили с грузовика скамейки и опустили его борта. Прежде она увидела, как седеющий майор резко повернулся спиной к Анохину и, вначале неторопливо, с достоинством, а затем рысцой, направился к грузовику, из которого начали выпрыгивать «галчата». Двое из них, мальчик лет десяти и девочка постарше, спрыгнув на землю, замерли.

Галина Михайловна начала тормошить их и подталкивать:

— Ах, какие же вы… Встречайте! Вам нечего перед отцом родным вытягиваться. — И крикнула майору: — Федор Терентьевич! Да прибавьте же вы шагу. Не развалитесь. Не портьте нервы детям!

Пока Ната присматривалась ко всему вокруг, Валюха-цокотуха успела познакомиться с Борщенком. Тот появился возле грузовика неожиданно, будто с неба свалился — шустрый, в пилотке, натянутой до ушей. Шныряя в толпе артистов, малец каждого дергал и спрашивал:

— Чо? Чо ты? Петь будешь?

Куда Борщенок увел ее дочь, Ната не видела. Потеряв ее, начала искать, заглянула даже под машину. И тут услышала сзади знакомый звонкий голос:

— Привет цыганам. С праздником!

Прежде чем оглянуться, она с неосознанной радостью подумала: «Иволгин!».

На поясе у младшего лейтенанта висел шлемофон с сетчатым верхом. Играя им, как мячом, младший лейтенант выставил в улыбке зубы, казавшиеся молочно-белыми в сравнении с его медно-красным, лоснящимся от пота лицом.

— Цокотуху свою ищете, Ната? Ее Борщенок увел. Но вы не волнуйтесь. Пацан надежный. Дальше самолетного кладбища не уведет. Идемте познакомлю вас с матерью Борщенка, — продолжал Иволгин, по-прежнему забавляясь шлемофоном. — Может, и породнитесь. Борщенок — жених стоящий. Идемте. Или вам выступать?

— Нет, я не выступаю, — сдержанно произнесла Ната. — У меня роль другая — праздношатающейся.

Подведя Нату к крылу ЯКа, на котором сидели трое в сапогах и комбинезонах, Иволгин представил ей вначале своего командира.

— Вот это и есть мать Борщенка, похитителя вашей дочери… Мой бортинженер Кухарь. Прозвище — ухарь. А это… — Иволгин похлопал по коленям третьего. — Это Мишка. Мишка Паленый. А был Шмаков. И, между прочим, был симпатичный мужчина. Увы! Не слушался старших. Играл со спичками. Ну и…

Лицо Шмакова расплылось в веселой усмешке:

— Хватит травить, Иволга. Ты лучше помоги своей знакомой подняться в нашу ложу. Представление начинается…

Ее посадили рядом с Борщевой.

— Ну, наконец-то в нашем полку прибыло, — произнесла Борщева, обнимая Нату. — Теперь мы прижмем мужиков. А то они совсем тут распоясались, одичали. Меня и за женщину не признают.

Борщева узнала от Иволгина еще раньше, кто такая Ната, и обращалась с ней, как со старой знакомой.

— Ты надолго к нам?

Нате понравилась простота и тон разговора женщины-летчика.

— Мы цыгане, — ответила со смехом Ната. — Долго нигде не задерживаемся.

— Может, у нас задержишься? — продолжала Борщева. — Хомут найдем. Была бы шея.

— Нам военфельдшер требуется, — вставил Иволгин, внимательно прислушиваясь к разговору женщин. — Дежурить на старте. Фельдшерица тоже сойдет.

— Вот и они, дикари тутешние, «за», — насмешливо покосилась Борщева на парней. — А жить у меня будешь, Ната. У меня нора, по здешним местам, — дворец. Даром что в городке вырыта с краю.

Все эти разговоры были не больше как шутка. Ната улыбалась, сама шутя поддакивала и, в то же время что-то соображая, отчужденно смотрела в сторону. Среди летчиков она вновь почувствовала себя специалистом по набивке лент патронами и так раскованно, будто опять попала к тем самым людям, с которыми она в начале войны служила в полку Анохина.

На летном поле в долине тоже пахло бензином и порохом. А поодаль, гам, где зелено курчавилось дерево, единственное в этой глухой стороне, Ната увидела рядки шатров — рядки низких крыш землянок, таких же, как в партизанских лесах.

— Во дает. Во дает, Тюрина! — внезапно закричал у нее под ухом Шмаков и захлопал в ладоши. Переведя взгляд на грузовик, Ната увидела Галину Михайловну в низком поклоне, а позади нее ребятишек. Впереди стоял маленький Алешка. За ним выстроились дети постарше, все светло одетые, гладко причесанные, как и сама Галина Михайловна.

Выпрямляясь с поворотом к детям, Тюрина заслонила самых маленьких. Это вызвало недовольный ропот зрителей. Шмаков заголосил:

— Посторонись, Михайловна! Не закрывай солнца!

Борщева погрозила пальцем Шмакову, и он угомонился, по чему Ната заключила: эта женщина не зря произведена в офицеры.

Едва Галина Михайловна повела кверху руками, зрители затихли. Нате показалось, будто «Галчата» запели в голубом небе. Вначале едва уловимо, словно где-то очень высоко, выше гор, потом опустились. И вот уже детские голоса будто раскатились по земле, по сухой осенней траве, под крыльями самолетов — нежные, звонкие, чистые, как небо.

Галина Михайловна неуклюже помахивала на виду у детей расслабленными пальцами. И неожиданно запела вместе с ними:

Кто-то под крылом ЯКа, на котором сидела Ната, начал подтягивать. И еще где-то на флангах стоянки самолетов тоже подхватили песню про казака Голоту. И потом все подхватили припев.

Ната тоже запела, но скоро смолкла, незаметно удалилась и вышла к стартовому командному пункту, туда, где стоял Анохин, и не увидела, пожалуй, самого интересного, самого волнующего. Того, как Старчаков вскочил на грузовик, как он обнимал детей, своих и чужих, и поцеловал Галину Михайловну. А Тюрина потом с ответным поцелуем озорно крикнула, обращаясь к зрителям: «Мировой у вас комиссар, соколы!»

Анохин, похоже, концерт вообще не слушал. Он теперь совещался о чем-то серьезном, поняла Ната, с комэской. Они прохаживались метрах в двадцати от стола руководителя полетов. Говорил чаще Анохин с той горячностью, с какой он Нате вчера объявил: «Сами тут развлекайтесь как хотите, черт с вами!»

Если бы Ната знала, о чем совещался Анохин с Парамоновым и как нелегко было им при каждой встрече возвращаться к одному и тому же разговору о выпускниках школы, к разговору, поднятому Иволгиным, она не стала бы подходить к Анохину со своим неотложным вопросом. Не стала бы ждать, когда Анохин освободится, несмотря на то, что он ей сейчас был очень нужен.

После вчерашнего Нате не хотелось больше ни минуты оставаться в квартире полковника. Она не знала, куда деваться от стыда, и сегодня к утру твердо решила: не ехать ни в какую там долину. Как только поднимется Валюха, собрать свои вещички и бежать куда угодно. Евгений Александрович звал ее на всю жизнь. А она?..

«Прогнал и хорошо. Ну и прекрасно! — повторяла Ната, дожидаясь, когда Анохин освободится. — Ну и хорошо. Это даже к лучшему». Ната шла просить Анохина устроить ее у летчиков в должности фельдшерицы. И уже не жалела, что послушалась утром Ильиничну. Это старуха уговорила Нату ехать в долину. Ильинична, кажется, обо всем догадывалась. Проводив рано утром сына, она подсела к Нате. Та лежала в постели, осунувшаяся, с сухими от бессонницы глазами.

— Сон мне, Наталья, приснился, — начала с материнской строгостью, — будто вы с Евгением поженились. Только чего-то не по-людски. Украдкой от всех. И так мне было больно за вас!.. Но я дурным снам не верю, — поспешила Ильинична успокоить Нату, заметив, что она отвела в сторону взгляд. — Не верю, нет. — И захлопотала: — Господи! А чего же ты до сих пор лежишь? Евгений обещал прислать за вами машину. Поезжайте с Валюхой, непременно поезжайте слушать «Галчат». Я их слушала. Со слезами слушала. Вот уж поют… Вставай, Наталья. В дороге развеешься. На тебе лица нет. — И поплелась будить Валюху. А потом сама, собирая их в дорогу, весело сказала: — Подышишь, Наталья, горным воздухом и поправишься. Много ли молодому надо.

Анохин ее заметил и подошел сам.

— Понравился концерт, Наталья Валентиновна?

То, что Анохин начал с этого, насторожило Нату и обрадовало. Поблагодарив за предоставленную возможность послушать «Галчат», она сама напомнила о вчерашнем с намерением не сковывать себя в дальнейшем разговоре ожиданием того, что он ей напомнит.

— Я вчера без вас, правда, выпила. Вот и…

— Нет, это неправда! — строго прервал Анохин. — Но об этом поговорим дома, — добавил он уже ласково. — И о многом другом. Хорошо, Ната?

В ней что-то дрогнуло от его ласковости, горячо подступило к горлу. Ната замолчала, раздумывала, как ответить, чтобы не обидеть его и не унизить себя.

Все решил близкий выстрел из ракетницы и голос Парамонова.

— По-о самолета-ам!

Ната испугалась: сейчас улетит и Анохин. Улетит, не выслушав, с чем она шла к нему. И решит: Брагина тут, в степи, лишь затем и искала с ним встречи, чтобы узнать, как теперь полковник настроен к бедному отставному солдату.

Скороговоркой изложив свою просьбу, Ната тяжело перевела дыхание и спокойно стала пояснять, почему она решила остаться в долине.

— На старте нужен фельдшер. А у меня… Вы ведь, Евгений Александрович, знаете…

— Медицинские курсы, — понимающе кивнул Анохин. — Однако фельдшеров подбирает начмед, Ната.

— А вы начальник школы. Ваше слово закон тут для всех.

Анохин натянуто заулыбался:

— Хорошо. Поговорим дома.

— Сейчас, товарищ полковник. Не хочу снова штурмовать зубастые ущелья.

— А как ваше бегство воспримет Ильинична? — поспешно спросил он, не найдя слов более убедительных.

Ната заколебалась, потупила взгляд. Но Анохин, занятый своими мыслями, не заметил этого. И Ната, помедлив, сказала:

— Ваша мама добрая. Она все поймет. Я ей напишу.

Анохин знал характер Брагиной и как раз думал:

«Если Брагина к чему-то устремилась, остановить ее может лишь приказ». А в таком деле он приказать не смел.

— Ладно. Оставайтесь. Распоряжусь.

И тотчас сел в свой ярко-красный самолет, взвился над горами и подался на север.