Угол атаки

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Редкостная по своей силе снежная буря, пронесшаяся над долиной Копсан, еще долго являлась предметом для различных толков.

Слухи о том, что велик список пастухов, без вести пропавших, что с пастбищ доселе вывозят в Солнцегорск людей, уцелевших лошадей, овец, все-таки были верны и действовали угнетающе. Связанные с этим же событием разговоры о Кухаре вызывали на лицах авиаторов улыбки. И некоторые даже завидовали Кухарю. «Он теперь военный комендант особого лагеря в степи. Там без ведома Володьки Кухаря не приземлится даже полковник Анохин».

Считалось также — буря, заносы выручили усатого капитана Котлова. Дали возможность гвардейцу быстро оттренироваться и отбыть к своим корешам. А не будь толстого снежного покрова, тому пришлось бы еще потратить время на знакомство с рулежным стартом: предварительно отрабатывать со Шмаковым разбег в «гробу», так в эскадрилье называли ЯК-«спарку», годный для бега только по земле.

Буря внесла изменения и в послужной список военнослужащих.

В частности, в личную карточку Иволгина адъютант эскадрильи записал благодарность за решительные действия в метель. А в карточке сержанта Самсонова старшина собственноручно вывел: «Выговор. Будучи караульным начальником, ходил проверять посты без караульного».

— Переживешь, — сказал Иволгин сержанту Самсонову на предварительной подготовке к полетам. — Переживешь, я думаю.

Самсонов смущенно потупился.

— Вероятно, да, переживу, товарищ младший лейтенант. Не вернулась бы только та буря и не было бы в долине низкой облачности.

Сержант опускал взгляд, даже разговаривая с солдатами, словно стыдился своего резкого зычного голоса. Товарищи его, курсанты, обычно в таких случаях весело вскрикивали.

— Самсонов, воздух!

Самсонов быстро поднимал глаза кверху, а после с улыбкой отвечал:

— Банально, друзья. Но кстати. Спасибо.

Теперь, когда долину неожиданно завалило снегом, Иволгин занятия с экипажем начинал и заканчивал разговором о погоде. Снежная белизна нередко сливалась с белизной облаков; мороз, унты, краги, меховой комбинезон — все это затрудняло управление самолетом. А если к тому же мороз тоненькой серебристой стружкой обкладывал фонарь кабины и, пробираясь в кабины, обжигал лицо, тут Иволгину самому иногда хотелось закрыться цигейковым воротником и… куда ЯК вывезет. Или дернуть сектор газа на себя и — вниз, где потеплей.

«Это мне! А курсанту? — рассуждал Иволгин. — Ему и хотеться такого не должно. Холодно, жарко — вертись! Порядки поточно-зажимной системы жестки. Вертись, особенно в воздушном бою. Нагоняй на противника страху».

Объясняя особенности пилотирования самолета в зимних условиях, Иволгин заканчивал словами:

— Товарищи! В поддавки играть не будем. Я не Александр Васильевич Суворов, но тоже скажу: тяжело в учении — легко в бою. Кто не верит, спросите Самсонова.

Иволгин не замечал, чтобы Самсонов похвалялся своими боевыми вылетами. Но он чувствовал: Самсонов, выслушивая его наставления, относится к ним по меньшей мере невнимательно там, где речь заходила о воздушной тактике. Летал Самсонов на фронте на разные задания. Правда, воздушным стрелком на штурмовиках. Но это, кажется, не мешало парню иметь свои взгляды на то, как выгоднее использовать в бою самолет-истребитель.

Он много видел и слушал фронтовых летчиков. И, естественно, их урокам доверял больше. В этом Иволгин убедился вскоре.

В ясный морозный день встретились над стартом и завязали стремительную карусель капитан Парамонов и лейтенант Борщева. Их самолеты, маневрируя по высоте и горизонтали, порою как бы свивались в один стальной гремящий узел.

Кто из «дерущихся» кого первый поймал в прицел, с земли видно не было. Но все прекрасно понимали: летчики «сражаются» на пределе своих сил и возможностей ЯКов.

Показательные воздушные бои над стартом комэска начал проводить недавно. И с каждым разом в поединке со своим противником, обычно из командиров звеньев, все сильней загибал радиусы виражей и всевозможных крючков при вертикальном маневре.

Иволгин с группой наблюдал за поединком непрерывно. И здесь его вдруг резанул голос Самсонова:

— Эффектно!

Задело Иволгина само слово «эффектно». Самсонов произнес его таким тоном, словно речь шла о каком-то цирковом трюке.

— Эффективно, Самсонов, — поправил Иволгин. — Эффективно!

— По-моему, не очень, товарищ младший лейтенант, — и сержант опустил глаза.

— Самсонов — воздух!

Тот вскинул глаза в небо.

— Извините, дурная привычка.

— Объясните же, почему — не очень?

— Парадно. На фронте турниры попроще. Чаще всего — атаки сверху на большой скорости. Карусели — редкость. Они хороши… Помните карусель Чкалова с Байдуковым в фильме?

«Чужие слова, — отметил про себя Иволгин. — Слова какого-то аса, авторитетного для Самсонова».

Рядом, навострив уши, топтались, похрустывая снегом, другие курсанты. Отвечать Самсонову требовалось немедля. Можно было, разумеется, не слушать его. Приказать замолчать — и дело с концом. Но такой прием Иволгин всегда считал самым слабым местом в работе летчика-командира.

— На парадах, — продолжал он сосредоточенно, — демонстрируют не только эффектное, но и силу. Однако замнем парады. Сейчас не до них. Вы утверждаете, Самсонов, что воздушные карусели на фронте — редкость. Допустим! Ну, а если такой редкий случай выпадет, ну, к примеру, на вашу долю?

— Не исключаю, товарищ младший лейтенант. Стану и я крутиться.

— Как? Так?

«Дерущиеся» уже спустились много ниже горных вершин. Порой казалось, они, гоняясь друг за другом, вот-вот столкнутся или врежутся в землю.

— Так сможете, Самсонов?

Теперь он не без повода опустил глаза.

— Научусь, товарищ младший лейтенант.

— Стоит, товарищ сержант. И тогда разве что какая-нибудь пуля-дура может испортить вам радость победы, — продолжал Иволгин азартно. — Был у меня на стажировке наставник — Герой, лейтенант Васюков. Тридцать девять сбитых имел. Прежде всего благодаря умению закручивать машину на любой высоте и скорости так, что она дрожала, пищала, а все же вертелась, как Васюкову того хотелось.

Имелась еще причина, почему Иволгин больше чем к какому другому курсанту приглядывался к Самсонову.

Майор Старчаков ему однажды сказал:

— У вас в экипаже, товарищ младший лейтенант, есть клад.

Иволгин догадался, о ком идет речь.

— Сержант Самсонов, конечно?

— Так точно. Вы с него снимите шесть шкур, а седьмую оставьте мне, — пошутил Старчаков. — На то у меня есть договоренность с Германом Петровичем. Хочу из Самсонова сделать политработника. Вы представляете, Иволгин, какой из него замечательный получится комиссар. Человек рассудительный, имеет почти законченное инженерное образование. А главное — летающий. Летающий будет комиссар! Не то что я у вас…

— Идея у вас государственного масштаба, — засмеялся Иволгин. — Только примет ли ее Самсонов? У парня иная ориентация, как я понимаю. Вперед, на запад!

Засмеялся и Старчаков.

— Примет. Никуда не денется. Здесь он в нашей власти. В нашей партийной организации на учете. Кстати, Иволгин. — Старчаков сжал ему плечи. — Вы еще долго намерены ходить в комсомольцах? У вас уже давно борода растет.

Иволгин потрогал себя за подбородок.

— Медленно растет, товарищ замполит. Повременю. Репьев всяких на мне еще много.

— Это верно, — согласился Старчаков. — Ну, давайте очищайтесь. Задиры такие, как вы, — заметил Старчаков с улыбкой, — в партии нужны. Но, разумеется, без репьев.

Звено Борщевой приступило обучать курсантов воздушным боям дружно — всеми экипажами. У Иволгина и здесь вырвался вперед Самсонов. Он быстро схватывал показанное инструктором, но что особенно нравилось Иволгину — атаковывал активно, с выдумкой. Для внезапных атак использовал фон местности, разрывы в облаках, лучи слепящего зимнего солнца.

В этот лее день под вечер облачность, с утра высокая, с большими прорехами, сгустилась до сплошной. Слой снега, на земле, уже грязноватый тонкий, местами насквозь прожженный солнцем, потемнел еще сильнее. Он свежо поблескивал только на вершинах гор и манил к себе морозными бликами. Но Иволгин держался подальше от гор. Хотя они подножием тоже входили в зону «воздушного боя». Боялся: в азарте подведет «противника» к горам, вблизи которых и в ясный-то день кружиться не очень приятно.

Он чувствовал, что устал: шумело в голове, ломило спину. И хотелось вздремнуть. В зоне он ждал Самсонова. У того по заданию полет был с поиском «противника».

Иволгин готов был подставить Самсонову хвост без боя. И тем на сегодня закончить работу. Но получилось так, что он увидел курсанта под самой кромкой облаков на встречном курсе. А рвануть вверх обоим летчикам не позволяли облака. Когда они поравнялись крыло с крылом, Самсонов энергично ввел самолет в вираж. Иволгину его хитрость пришлась по душе. «Отлично, сержант. Молоток!» Он тоже энергично накренил машину и подтягивал штурвал до тех пор, пока не поплыл перед глазами студенистый туман.

Ситуация складывалась приблизительно такая же, как в Карпатах. Только теперь Иволгин оказался в положении того «фокке-вульфа».

От концов крыльев обеих машин временами отрывались белые полосы инверсий и отлетали к хвосту. Эти струйные ленты Иволгин видел, если поворачивал назад голову — определить положение атакующего. Положение Самсонова его не могло не радовать. Иволгин забыл про усталость и не прочь был бы начать сначала. Уж очень тонко и прочно втянул его Самсонов в карусель. Но потом Иволгин вдруг потерял самолет Самсонова. Он на секунду отвлекся, не ослабляя нажима на рули, глянул в сторону — далеко ли серебро горных кряжей, и, когда перевел взгляд в прежнее положение, не нашел Самсонова. А вскоре услышал резкую команду с земли:

— «Беркут тринадцатый!» Я — «Тюльпан». На точку. Немедленно на точку. Как поняли?

Он понял. А вскоре, увидев под собой недалеко от железнодорожной станции медленно расплывающееся по белому полю черное пятно, понял и то, куда девался его дерзкий «противник». Но он еще долго стоял над тем местом в вираже, не веря в случившееся.

Впервые за много лет Иволгин с неохотой и с каким-то отвращением к себе и к своей машине возвращался на землю…

Комиссия, расследовавшая причины катастрофы, записала в акте: «…летчик-инструктор в «воздушном бою» создал перегрузку, с которой курсант не справился».

Анохин вызвал младшего лейтенанта познакомить с результатами расследования, а после спокойно объявил приговор.

На летный состав эскадрильи заготовили представления к очередному воинскому званию. Анохин лишил Иволгина еще им не полученной звездочки.

Иволгин все это выслушал с покорностью обреченного. Хотя ему хотелось возразить. Ведь не он же в действительности, не летчик-инструктор, а сам курсант себе создал перегрузку, с которой не справился.

Иволгин казнился другим. Зачем посмотрел на горы? Почему именно в ту секунду отвернулся от Самсонова? Почему не скомандовал ему своевременно: «Отпусти ручку». Он должен был все видеть. Должен был, черт возьми! Если не видеть, то почувствовать надвигавшуюся катастрофу! На то он и инструктор по технике пилотирования в воздушном бою. Должен, должен!

Под тяжестью своих обвинений Иволгин обмяк, ссутулился. Анохин подошел к нему.

— Вы, товарищ младший лейтенант, не согласны?

Иволгин медленно выпрямился.

— Так точно, товарищ полковник! Если ваши выводы верны, тогда, выходит, я преднамеренно загнал человека в землю. Так разве же такое преступление стоит одной маленькой офицерской звездочки?..

— Логично, — перебил полковник и посмотрел ему прямо в глаза. — Логично, Иволгин, — и начал закуривать… — Я подумаю…

Сразу после похорон поздно вечером Борщева собрала в столовой комсомольцев. Катастрофа в ее звене, первая в эскадрилье при Парамонове, потрясла Борщеву.

На кладбище к ней, петляя в толпе, протиснулся Борщенок. Он вскинул удивленные глаза и спросил робким шепотом:

— Полина, чо? — Это его обращение к матери по имени всегда вызывало усмешку.

Борщева и сейчас, поднимая сына, скорбно усмехнулась ему, тоже шепотом сказала:

— Дядя погиб. Вот чо, Костик.

Увидев в толпе Фаину Андреевну, Борщева подошла к ней и, опуская сына на землю, попросила:

— Уведи ты его отсюда подальше, пожалуйста…

Борщева и Старчаков намеревались обсудить на комсомольском собрании дело Иволгина на следующий день, в более спокойной обстановке. Старчаков даже настаивал на том, чтобы не летать завтра, устроить техдень — пусть курсанты опомнятся после похорон.

Но Парамонов на это ему ответил:

— Никаких завтра, Федор Терентьевич! И сегодня же раздать кому что положено за происшествие. А завтра нормальный рабочий день. И больше ни слова о том. Незачем заострять, людей травмировать непоправимым.

Иволгин первый явился в столовую. Выпил полграфина воды прямо из горлышка, сел на самом видном месте и уронил на грудь голову.

Скоро он почувствовал рядом твердое плечо Шмакова. Оно было необычно теплым, и у Иволгина стал проходить озноб.

Когда избрали президиум, председательствующий, из молодых инструкторов, с робостью и длинно объявил:

— Слово по делу комсомольца Иволгина предоставляется секретарю организации лейтенанту Борщевой.

Борщева сидела тоже за столом президиума. Но она и головы не подняла. И все вроде ждали, не она одна, вот кто-то войдет еще и выдаст всем, не одному Иволгину. И этим «кто-то» оказался Старчаков. Только он не вошел. Старчаков находился тут же в столовой, он живо поднялся и заговорил о том, что в комсомоле не место людям, преступно нарушающим летные законы. Намек его каждому был понятен, но не вызвал никакой реакции в зале, разве что стало еще тише. И в этой тишине Иволгин почувствовал, как вдруг похолодело плечо Шмакова, и услышал его приглушенный голос:

— Прошу уточнить, товарищ майор. Какие летные законы нарушены?

Старчаков, сдерживая волнение, ответил спокойно, но с заметным замешательством, будто уже догадался: сгоряча хватил через край.

— Летчик-инструктор в «воздушном бою» создал перегрузку, с которой курсант не справился. — Фамилии летчика-инструктора он почему-то не назвал и добавил опять с горячностью, но теперь обращаясь только к президиуму: — Фактически, убил.

— За убийство не таким судом судят, — вскакивая, произнесла Борщева вполголоса, словно подумала так вслух.

Старчаков сел, а она продолжала. Но о чем говорила — до Иволгина не доходило. Его снова охватил озноб и какое-то безразличие ко всему.

Еще Иволгин слышал, это уже много погодя, как Борщева громко и торопливо обратилась к собранию: «Товарищи, кто «за»?» Как после сердито заворочался Шмаков. Затем опять услышал торопливый голос комсорга: «Единогласно! Все!»

Здесь Шмаков толкнул Иволгина, с облегчением вздыхая.

— Строгача вкатили с занесением в учетную карточку. За что, надеюсь, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Иволгин, хотя решительно не понимал, за что именно. И был уверен, Шмаков не знал толком за что.

На улице его окликнул комэска и увел в степь.

— Вижу, ты ждешь и от меня слов, — начал Парамонов несобранно. — Желаешь знать мое мнение? Я скажу. Сейчас скажу. — Он показал рукой выше гор на север. — Видишь во-он то созвездие, Иволгин? Это созвездие Андромеды. По греческой мифологии Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем. Когда-нибудь люди, земляне, доберутся до этой Андромеды, — продолжал с улыбкой Парамонов, — и разберутся, так ли было в самом деле. Не сама ли она, дочь царя Кефея, бросилась в объятия морского чудища. Ну, а нам в наших делах нужно разбираться. — Парамонов положил руку на плечо Иволгину. — Вот что я тебе скажу: ты не Андромеда, а я не Персей. Смягчать приговор не буду. А ты, Анатолий, должен понять, за что понес наказание. Погиб человек. Погиб в глубоком тылу. Ты хотел Самсонову добра, но где-то перегнул, чего-то не дал сполна. И я. И Анохин. И выше. Но ты ближе всех стоял к человеку, которого больше нет по нашей вине. В общем-то так, да — по нашей вине. А хочешь знать, где мера в нашем деле, — скажу. Она — в инструкторском мастерстве, его чутье…

Иволгин согласно кивнул. Помолчав, Парамонов снова, теперь уже только глазами, показал вверх на север.

— А ведь полетят когда-то люди и к Андромеде. И у них будут потери. И кто-то будет за них отвечать. Такова жизнь… Ну, довольно. Пошли, Иволгин, спать. А то меня снова будет пилить Фаина. Опять, скажет, позже всех пришел… Не женись, Толя, — мотнул головой Парамонов. — Холостяком я любил одну ее, авиацию. Теперь любовь приходится делить на троих. Дочери ведь тоже в любви не откажешь. Лучше не женись.

— Нет, скоро женюсь, Герман Петрович.

— На ком?

— Секрет. — Иволгин с улыбкой развел руками и, понижая голос, спросил: — Вы слышали выступление замполита?

Парамонов ожидал этого вопроса.

— Мне все слышать, Анатолий, по службе положено. По-человечески он прав.

«Замполит как личную трагедию воспринял потерю Самсонова, — подумал Иволгин, когда остался в поле один. — Не дал я старику увидеть Самсонова летающим комиссаром. Разбил мечту».

От выступления Старчакова на душе остался горький осадок. Умиротворение наступило лишь на следующий день, после разговора с Натой. Рано на рассвете, еще до полетов, Ната подошла к Иволгину и неожиданно обратилась к нему на «ты»:

— Успокойся, Толя. Замполита можно понять. И я ведь вначале возмутилась — Иволгин дал погибнуть парню, а был рядом. Теперь думаю: дура. Вспомнила Римку… ту, нашего длинноволосого сержанта. — Она посмотрела ему в лицо. — Помнишь ее, мою Римку?

Иволгин, вроде бы оттаивая, смешно пошевелил бровями.

— Пошла Римка раз с новенькой в село добывать медикаменты. На обратном пути девчата попали на мины. Вернулась Римка в лагерь одна. Командир у нас был вроде Старчакова. Он все допрашивал Римку: «Как ты дала погибнуть подруге? Рядом же находилась?» А она: «Долго рассказывать, Овод. — Оводом мы звали командира. — Пошли, покажу на месте…» Если бы Старчаков сам летал, — смело заключила Ната, — он такого не бухнул. — И совсем уже неожиданно Ната сказала: — Давай погадаю, чернявый.

Иволгин стряхнул с руки меховую крагу.

— Ну-ка, ну-ка…

— Счастливый ты. — Брагина пристально разглядывала его широкую ладонь, водила по ней теплым пальцем. — Королем воздуха будешь. Только водку не пей и с начальством не ругайся.

— А королева? Королева у меня будет скоро?

— Маруха? Марухи у тебя не будет.

— Ну да, — засмеялся Иволгин.

Брагина тоже засмеялась и пошла вдоль стоянки самолетов. В непомерно большой для нее технической куртке, в присмаленных валенках, с сумкой, она и в самом деле напоминала цыганку-гадалку. Удаляясь, она приветственно помахивала рукой механикам.

Кухарь еще не вернулся. Машину Иволгина готовил техник звена. А выстраивал курсантов сержант Самсонов. То, что сейчас не было в строю Самсонова, и то, что, как показалось Иволгину, курсанты ответили на его приветствие недружно, опять остро напомнило о случившемся вчера. И он, бегло всех оглядев, сказал:

— Кто не желает работать со мной, а может, теперь боится летать — выйти из строя!

— А можно без шуток, товарищ инструктор? — дружно спросили ребята.

Иволгин не знал, что им ответить. Потом нашелся.

— Можно, товарищи. Даже нужно…

Лишь после того как разъехались по воинским частям друзья Самсонова, Иволгину стало дышаться свободнее. А вскоре он принял новеньких. И теперь только во сне видел Самсонова и последний бой с ним. И когда видел, просыпался с больной головой. Но в стартовом пылу боль проходила быстро. Выруливая на взлетную полосу, Иволгин чувствовал себя бодрым, неистребимым и от избытка чувств ко всему, что с рассветом проявлялось в долине, напевал: «Мы врага встречаем просто. Били, бьем и будем бить!» А если он выруливал с курсантом на «спарке», то тем же бодрым голосом твердил тому:

— Главное — вовремя вышибить из головы мысль, будто у вас что-то может не получиться. Вместо этого вбейте себе побольше злости. И жмите. Жмите, как вас учили.