Угол атаки

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Капитану Тюрину спасибо! — часто говорили жители долины, особенно те, кому доводилось в жаркий полдень покурить в тени карагача. — Да. Покойному Василию Петровичу спасибо. Он завел порядок поливать дерево утром и вечером. Вот оно и пошло расти. Еще каким шатром раскинулось в степи…

Теперь кончилось блаженство для курильщиков. Зорка в одну ночь перенес курилку за душевую, на солнцепек. А под карагачем устроил детскую площадку. Дерево старшина огородил штакетным забором, площадку посыпал песком, взятым на станции. На площадке он врыл столбы под качели, лестницу в свой рост, а на месте бочки для окурков — дубовую квашню, ту, что начальник станции привез с Украины, переезжая на новое место службы. Осталось тайной, каким образом Зорка заполучил кадку, которая делалась на большую семью.

Врыв ее под деревом утром, уже после того как Иволгин видел под деревом указатель «курилка там», Зорка приказал дневальному наполнить кадку водой. А придя через час проверить, выполнено ли его приказание, старшина довольно потер руки:

— Ну вот! Теперь порядок в авиации. Пусть теперь пострелята в озерце кораблики пускают. А пожарчеет — и покупаются. А то было черт те что: мужики в тени прохлаждаются, а женщины с детишками на солнце маются.

Заметив еще издалека изгородь у дерева, Анохин недовольно спросил Старчакова, сопровождавшего начальника со старта к их штабу:

— А это, майор, что за клеть у вас появилась? Не кур ли разводить вздумали, авиаторы-новаторы?

Он как ни спешил в долину к месту происшествия, однако же самого полета рулежки не увидел. И, если бы не доклад Парамонова с подробным описанием невероятного случая, Анохин и не поверил, пожалуй, что так было. В час его прилета рулежка уже снова пылила, бегала взад-вперед вдоль дороги, а на основном старте шла обычная работа.

После острого разговора с Парамоновым на СКП Анохин в сопровождении замполита широкими шагами направился в штаб эскадрильи с намерением вызвать туда Иволгина, выяснить еще с ним обстоятельства происшествия. И наказать главного виновника. Что бы там ни было, как там ни отвалился шарнир дросселя, Анохину нужно принять какие-то меры по этому невероятному случаю. Он не мог сейчас, не имел права, хотя все и обошлось хорошо, удовлетвориться лишь разговором с комэской. Если бы полет на рулежке произошел без участия иностранца, полковник, может быть, и удовлетворился этим.

Теперь же ему нужно докладывать в округ, как и почему первый полет с офицером Войска Польского выполнен на списанном самолете? Какое наказание получили виновники? Теперь придется объяснять, почему он, начальник школы, не кому-нибудь другому, а младшему лейтенанту Иволгину, недавно наказанному за катастрофу, почему именно ему, Иволгину, доверил обучать иностранцев?

Злясь на обстоятельства, вынудившие его действовать вопреки здравому смыслу, Анохин потому и не разобрался сразу, что штакетная изгородь возле штаба слишком хороша для кур.

Старчакову редко приходилось видеть начальника не в духе. Он понимал, чем обеспокоен Анохин, и решил немножко развеселить его.

— Всмотритесь лучше! Какая же то клеть? Детский городок! Зорка построил своими руками.

Случайно попал Старчаков в точку.

— Все новаторствуете, — не отступал Анохин, но говорил уже без нажима. — У вас не эскадрилья, а какое-то незаконнорожденное исследовательское учреждение. Все экспериментируете, петлю на свою шею ищете.

— Почему петлю, товарищ полковник? И за что? За детский городок?

— При чем тут городок! Вы думаете, я вам медали выдам за полет рулежки?

— Ну, знаете, товарищ полковник, — нахмурился замполит. — Медали и петли — слишком широко. И потому непонятно. Если петля, вам первому.

Было в майоре Старчакове что-то сдерживающее. Анохин окончательно снизил тон, стал даже говорить с улыбкой.

— Не выйдет, Федор Терентьевич! — похлопал себя по загорелой шее. — Без особого на то дозволения самого Михаила Ивановича Калинина по ней и не ударишь сплеча. А вам… И особенно вам, комиссар, ударов таких следует остерегаться. Вам лично уже снимали голову.

Дальше шли молча. Анохин чуть впереди, тяжелой походкой. Мысли у него еще путались. Ну и день выдался! Все сегодня, как бы сговорившись, учат его жить и работать. Начал Метальников. Потом лейтенант Лукин и даже курсанты Лукина. А здесь, в долине, — Парамонов. Комэска встретил начальника спокойно, словно и не он бил тревогу. Вначале доложил, по каким упражнениям работает, и лишь потом все о ЧП.

— Неисправность устранена, — отрапортовал под конец Парамонов. — Младший лейтенант продолжает работать по своему плану.

— Продолжает? — не удержался съязвить Анохин. — Чего же ждете от Иволгина нового?

Парамонова это не смутило.

— Продолжает, товарищ полковник, — повторил он ровно. — Мы с комиссаром решили не трогать Иволгина.

— А вы хорошо подумали, — бросая взгляд на Старчакова, потемнел Анохин, — кого вы доверяете Иволгину?

— Доверили вы, — хладнокровно продолжал Парамонов. — И мы с комиссаром считаем, ваш выбор удачный. А думает пусть он, Иволгин, коль ему доверили. И он думает. Не сомневаюсь. Притом случай исключительный. Его трудно было предвидеть…

«Они с комиссаром решили, — покривился полковник, опять вспомнив тот разговор с комэской на старте. — Они, видите, уже все решили. — Сам он, наверное, поступил бы точно так же. Но он опоздал. — Все уже решили без меня. Конфликт исчерпан. Теперь остается благодарить бога. Не-ет… Иволгин. Опять Иволгин, — ускорил шаги полковник. — Ну что с него теперь, последнюю звездочку снять? Случай действительно исключительный и тем не менее…»

— Здравия желаю, товарищ полковник! — услышал внезапно Анохин и, поднимая тяжелую голову, увидел прямо перед собой Нату.

Она возвращалась от Иволгина на основной старт.

Вместо ответного приветствия Анохин начал расспрашивать Нату:

— Как они выглядят, новаторы-аэронавты? — Он растерялся и лучшее не пришло ему в голову. — Целы?

— Нормально выглядят. — Пожимая плечами, Ната оглянулась. — Видите, опять катаются.

— Федор Терентьевич! — сказал Анохин Старчакову. — Вы идите! Вызовите в штаб Иволгина и Зорку. Я сейчас приду.

— Уезжаю, Евгений Александрович — как только отошел Старчаков, сказала Ната, помахивая сумкой. — Надеюсь, вы препятствовать не станете?

— Куда? И почему так вдруг? Вас что, обидели?

— Обидели? — яркие губы Наты расплылись в улыбке. — Боюсь, как бы я сама кого-нибудь не обидела тут. Люди все хорошие. Я же вам говорила, Евгений Александрович: нечего мне здесь делать. Потому и уезжаю. Сидеть и ждать, когда какой-нибудь самолет трахнется, не в моем характере. Да и стыдно ждать этого… Спасибо вам за все доброе. Привет маме от нас. Большой, большой. Мы с Валюхой вас не забудем.

Она протянула Анохину руку:

— Вы же спешите. Возможно, больше не увидимся. Прощайте.

Он не взял руку.

— Подождите, Ната. Подождите. Мне нужно поговорить с вами.

Они стояли в чистом поле, на открытом месте, оба щурились на солнце и молчали. Ната молчала потому, что ждала серьезного разговора. А он — и сам не знал почему.

— Все поняла, Евгений Александрович, — наконец не выдержала она и рассмеялась. — Больше вас слушать у меня нет времени. Я же на службе. Прощайте, Евгений Александрович. — Вскинула на плечо сумку и быстро пошагала дальше.

Ему захотелось догнать ее, взять на руки, как тогда в кабинете, и бегом донести до своей квартиры. Или хотя бы крикнуть ей: «Возвращайтесь к нам!» Крикнуть он бы смог. И даже открыл было рот, но вспомнил: место совсем неподходящее. Впервые с неприязнью подумал о летном поле, где человеку негде спрятаться от посторонних глаз, когда этого хочется. Но он все же не удержался, громко послал Нате вдогонку:

— Куда же вы уезжаете?

Она не оглянулась, а, запрокидывая голову, тоже громко ответила:

— Туда, где нас еще не было! Доедем до места — напишу Иволгину. Мы с ним договорились.

Зорка ждал полковника взволнованно. За двадцать лет службы старшина научился за версту по походке угадывать настроение начальников.

Анохин приближался с наморщенным лбом. Руки он то бросал за спину, то опять широко ими размахивал, или вдруг попеременно прикладывал к затылку, словно отгонял злых, жаливших его мух.

«Сейчас учинит разгон», — вздохнул Зорка. Зная, что первое средство против всяких дурных настроений начальства — безукоризненный внешний вид, старшина оглядел себя.

Не найдя ничего такого, что могло бы не понравиться полковнику, Зорка на всякий случай, хотя его сапоги и так блестели, тернул носками о голенища и, печатая шаг, направился к Анохину с рапортом.

Но Анохин не стал слушать рапорт, промчался мимо и остановился возле входа в детский городок. И тут, оборачиваясь, спросил:

— Ваша затея, Зорка?

— Так точно!

— Показывайте.

— Слушаюсь!

Зорка толкнул шершавой ладонью калитку.

За Анохиным вошел Старчаков. Зорка — последним и, не спуская настороженных глаз с начальника, застыл у калитки.

Наклонясь над озерцом, Анохин погрузил палец в воду и неожиданно улыбнулся.

— Федор Терентьевич, окунемся?

— Мелковато, товарищ полковник.

— Да. Мелковато. А ведь и я помню, когда-то в таком озере купался. И на качелях катался. Вот жизнь была. Все твое начальство — это мать. А работа — вовремя пообедать.

Анохин сел в качели, поджал ноги, стал раскачиваться.

— Старшина! Надежно. Крепкие качели. А почему не покрасили штакетник?

— Вечером, товарищ полковник, — сказал Зорка, облегченно вздыхая. — За ночь просохнет. На солнце краска может взяться пузырями.

— Верно. Может. — Направляясь назад, к выходу, Анохин тронул Зорку за плечо: — Спасибо, старшина! Спасибо вам от матерей. От всех матерей Советского Союза… А мы забыли о детях, Федор Трофимович?

— Да как вам сказать… — начал Старчаков.

— Что там «как вам сказать». Забыли, комиссар, забыли! На уме все самолеты… Вы своих ребятишек давно видели, Федор Терентьевич?

Старчаков тут же уныло сгорбился.

— Порядком.

— Вот видите. А у самолетов вы днем и ночью. Как они там, ваши дети? На Тюрину не жалуются?

В это время подбежал Иволгин.

— Товарищ полковник, младший лейтенант Иволгин по вашему приказанию явился! — доложил он, тяжело дыша.

— Являются боги, младший лейтенант. Офицеры прибывают.

Подвигаясь боком к входу в землянку, Анохин, забыв, что не окончил разговор с замполитом и что Иволгин все еще стоит навытяжку, опять обратился к старшине:

— Учиться хотите, Зорка?

— Зубы уже не те, — уклончиво отозвался старшина. — И боюсь, разбалуюсь на учебе. Да и дома нас ждут дела.

Осмелев совсем, Зорка сам стал задавать вопросы.

— Товарищ полковник! Домой мы когда, в Синеморск? Не слышно?

— Не слышно. Да и какой у вас теперь в Синеморске дом — развалины.

— Э-э, нет, — покачал старшина головой. — Дом, родной. Значит, не слышно?

Анохину так и не удалось попасть в штаб, где он намеревался со всей строгостью поговорить с Иволгиным. Пока он остывал в мимолетном разговоре с замполитом и старшиной эскадрильи, к штабу прибежали и слушатели Иволгина. Они догадались, зачем полковник вызывает инструктора. И отстали от него лишь потому, что вначале забежали к себе переодеться. Предстали они перед Анохиным во всем парадном блеске. Откозыряли, назвались. И потом от имени всех к Анохину обратился поручник Огинский. Говорил он больше на своем языке. Но Анохин понял главное.

Вот что он понял… Офицеры Войска Польского догадываются о причинах визита начальника школы в долину, догадываются, зачем он срочно вызвал с занятий пана инструктора Иволгина. Но пан инструктор не виноват в случившемся. Они, летчики, знают, чего можно ждать от любого самолета. Им не нужна нянька. Им нужен летчик. Может, у пана полковника есть летчики лучше, но им нужен Иволгин. Они просят не наказывать Иволгина. У пана инструктора много работы с ними, а времени мало. И у них нет времени ждать. Войне виден конец. А они должны сразиться с немцами. Пан полковник Герой Советского Союза. Он воевал. Знает немцев и должен понять офицеров Войска Польского. Они все очень просят пана полковника больше не задерживать инструктора.

Эта речь заставила Анохина по-новому взглянуть на случившееся, поискать для себя другой выход из тупика, еще раз хорошо подумать, что же предпринять.

«Если бы на рулежке с Иволгиным, — упрекнул себя Анохин, — взлетел не офицер Войска Польского, то ты бы не примчался. Наверно, не примчался сломя голову… Ты уже не начальник, Анохин. Ты уже страхователь. Подчиненные смелее тебя».

Он отпустил младшего лейтенанта, предупредив, что полетит с ним ночью поверять технику пилотирования. А затем, когда поляки, окружив инструктора, скорым шагом опять направились к рулежке, ревниво подумал вслух:

— Диплома-ат Иволгин. Диплома-ат.

— Плохой из него дипломат, — возразил Старчаков. — Просто он хороший, честный парень. А это, как видно, у всех наших союзников больше дипломатии сейчас ценится.