Угол атаки

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Говорят, в ночь перед тем сильным бураном Тазабек, словно предчувствуя беду и свою смерть, собрал в юрте молодых пастухов и запел, уныло ударяя по струнам комуза:

«Степи!.. Степи добрых дивов, проклятых за вольный дух аллахом. Сколько слез, пота и крови выгнали вы из людей, нашедших пристанище на наших землях. Скольких измотали солеными далями, миражами и схоронили за черными горизонтами, прежде чем притерпелись к тревожной людской суетности. Только не зря указали на вас людям старцы, внуки добрых дивов. Знали они, старцы, чуяли сердцем — не век земле быть во власти аллаха, мертвой. Ибо не может он, всемогущий, превратить в камни дух вольный. От целинных соленостей и прогорклых ветров молодой скоро обретет мудрость, слабый — силу. И тогда оживут перед молодым степные травы-ковыли, а степные орлы покажут дорогу в то небо, где зачинаются зори, дожди, весны».

Внук Тазабека записал слова этой песни по-русски и подарил летчикам на память о своем деде.

Иволгин песню аксакала выучил наизусть и нередко повторял как молитву:

— «Степи… И тогда оживут перед молодым степные травы-ковыли, а степные орлы покажут дорогу в то небо, где зачинаются зори, дожди, весны…»

У Иволгина к вечеру побаливала «инструкторская» мозоль, набитая на крестце в жесткой кабине ЯКа. Побаливала и шея, натертая заскорузлым воротником демисезонного комбинезона.

Засыпал он обычно на животе, обняв тощую армейскую подушку, припав к ней краешком заветренных губ.

Сегодня Иволгин, хотя и ломило спину, лег лицом кверху.

«Дорвался», — подумал он, мысленно благодаря старшину за отличный обед. После бледных щей, какими кормили в летной столовой, борщ с щавелем, заправленный яйцом и сметаной, показался лакомством. Так вкусно Иволгин давно не обедал.

Приятная тяжесть в желудке как бы давила и на глаза. Видения прошлого дня начали скоро бледнеть, куда-то проваливаться. Решив завтра, чего бы то ни стало, выпросить у командира звена резервный самолет и закончить с группой воздушные стрельбы по конусу, Иволгин перевернулся на живот и тотчас заснул. А во сне он опять хлебал зеленый борщ. Только уже не в полевой столовой, а в Кропоткине, у себя дома, и прислуживала ему мать. Стол она вытащила во двор. Поставила возле крыльца под абрикосом, накрыла новой льняной скатертью, а подливала ему в тарелку деревянным, с облезлой по краям краской, черпаком.

Платье на ней было давнее, длинное, на голове атласная с цветочками косынка, что привез он. По скатерти елозили тени чутких к ветру веточек абрикоса. Смеркалось. За домом в саду бархатисто насвистывала иволга.

— Твоя однофамилица, сынок, — сказала мать, счастливо жмурясь. — Ишь как закатывается. — И все подливала в тарелку расписным кленовым черпаком. — Ешь, сынок. Вон как избегался. Один нос да уши торчат.

Горячий, наваристый, с пряной кислецой борщ вышибал пот. Мать прикладывала к лицу Иволгина вышитое полотенце и опять приговаривала:

— Ешь, сынок, ешь. Один ты у меня едок остался. Отца теперь не дождешься. — Она повела в сторону глазами. — Вон он теперь где, отец-то наш. Оттуда ему в жизнь не выбраться.

Сказала это и сама исчезла. И все исчезло — и стол, и дерево, и дом. На месте дома образовалась глубокая с подпалинами воронка. По дну ее браво расхаживал отец в форменной железнодорожной фуражке, размахивал высоко поднятым сундучком, окованным железом, и горланил: «По-одъ-ем! По-одъ-е-ом!»

Но «Подъем!» прокричал дежурный, заглянув в землянку. Иволгин долго не размыкал веки. Он надеялся — исчезнувшее дорогое сердцу видение еще вернется. Но здесь заскрипели, закачались нары. На Иволгина навалился сверху Шмаков.

— Поднимайтесь, Иволгин. Вас ждет небо Киргизстана!

Чья-то нахальная рука провела по его пяткам сапожной щеткой. Лягнув ногой, Иволгин вскочил.

— Олени! Олени вы, понятно? Такой сон перебили!

— Ах, вот что! — Шмаков сел рядом, хмуря брови. — Кто она? Доложите офицерскому собранию, товарищ младший лейтенант.

Возле Иволгина собрались летчики, еще непричесанные, не одетые, все одинаково белотелые, с темными лицами. Все вместе они напоминали несуразную скульптурную группу: ваятелю вроде бы хватило мрамора только на туловище своим героям, а головы он им приставил бронзовые.

— Кто она, не столь важно! Какая она, пусть докладывает. Какая?

— В чем приходила?

— Докладываю! — Иволгин подождал, когда стихнет шум голосов и уляжется его волнение. — Докладываю, ребята. Мать я видел и батю…

Шмаков с досадой заметил:

— Сам ты олень, Толька! Сразу бы так и сказал…

Иволгин брился, когда в землянку заглянул курсант-посыльный:

— Товарищ младший лейтенант! В штаб. Комэска вас вызывает. Срочно!

Срочный вызов в штаб после подъема не сулил ничего доброго.

«Неужели самовольная отлучка в экипаже? Вот и закончил стрельбы… — заволновался Иволгин. — Ну, олени! Теперь комэска весь экипаж отстранит от полетов. Скажет, занимайтесь уставами».

Смахнув с лица загустевшую мыльную пену, Иволгин глянул на себя в зеркало, вмазанное в стенку возле порога, надел комбинезон и, на ходу подпоясываясь, выскочил на улицу.

Светало. На стоянке возле машин уже копошились техники. Оттуда доносилась деловая перебранка.

По дороге к штабу Иволгин чего только не перебрал в голове, прикидывая, зачем его вызывает в такую рань комэска, при этом срочно. Он даже вспомнил все свои старые грехи: различные пререкания с начальством, недозволенные полеты в ущельях гор и на бреющем. И тут внезапно болезненно покривился, вроде о что-то споткнулся. Припомнил свой давнишний разговор с Анохиным. Впрочем, не такой уж и давний. Когда он не согласился с решением начальника школы, его мерой взыскания ему, Иволгину, за гибель Самсонова. И по существу подсказал тому свою меру. И полковник вроде согласился. Сказал: «Логично. Я подумаю». Возможно, сейчас в штабе и ждет его, Иволгина, новый приказ Анохина, после которого придется проститься с авиацией. «Теперь не сорок первый. Выбросить из эскадрильи одного инструктора и заменить другим просто. И если это сделают сейчас с ним — обижаться будет не на кого». Уже на подходе к штабной землянке Иволгин достал папиросу, закурил, сделал подряд несколько глубоких затяжек и хотел кинуть окурок в бочку. Но под карагачем, на месте бочки для окурков, увидел жердь со стрелой. Стрела показывала куда-то за душевую. На ней красным эмалитом вывели: «КУРИЛКА ТАМ». Тогда он загасил папиросу, втоптал каблуком в рыхлую землю под указателем и постучал в дверь штаба.

Большая жестяная лампа светила крупным пламенем и шипела в горелке. Майор Старчаков, согнув спину, обкладывал бачок лампы мокрой тряпкой. Казалось, он весь отдавался этому занятию — заботе, как бы светильник, заправленный бензином, не взорвался, забыл, что в штабе эскадрильи находятся особые гости.

— Вот ваш инструктор. Знакомьтесь, пожалуйста, — сказал Парамонов, когда вошел Иволгин, и, поднимаясь из-за стола, посмотрел в дальний от него угол. Туда, где стоял другой стол — длинный, с чернильницами и следами чернил на нем.

За тем столом сидели трое в песочного цвета форме офицеров Войска Польского — все рослые, худощавые, примерно тех же лет, что и комэска: лет тридцати. Возраст Иволгин определил, подойдя ближе знакомиться. У одного, поручника Сташинского, сильнее, чем у остальных, под матовой кожей проступали острые скулы. От них к подбородку протягивались глубокие, словно шрамы, морщины.

— Поручник Огинский! — живо представился второй, щелкая каблуками и окидывая Иволгина критическим взглядом.

Уловил Иволгин, и как третий, со светлыми, зачесанными на прямой пробор волосами, тоже в звании поручника, — разочарованно помялся за спиной товарищей. Обиделся на него за это втайне и, не дослушав, почему и не узнал сразу фамилию третьего, сам заговорил быстро и громко:

— Офицер Советской Армии Иволгин! — звание свое не назвал умышленно.

Офицеры Войска Польского направлялись на учебу в Синеморскую школу, где они прошли ускоренный курс теории, а в эскадрилью Парамонова — Анохиным. Прежде чем увидеть Иволгина, будущего своего инструктора, они уже знали его летную биографию. Им было не безразлично, у какого русского летчика учиться летать. Об этом они вели откровенный разговор с комэской. И до того как появиться Иволгину, имели о нем определенное, вполне устраивавшее их мнение. Но как только инструктор предстал перед ними живой, похоже, почувствовали себя обманутыми. Летная характеристика Иволгина, представленная им комэской, явно не вязалась с внешним видом инструктора-летчика.

В землянку вошел человек, который по виду больше смахивал на давно служащего неряшливого моториста, чем на офицера-летчика. В истрепанном комбинезоне, нечисто выбритый, Иволгин и не мог не вызвать разочарования у людей, видевших его впервые. А тот уже догадался, зачем его срочно вызвали в штаб, и, хорошо поняв сразу лишь то, что в экипаже у него порядок, а значит, есть возможность сегодня закончить воздушные стрельбы с курсантами, рванулся к Парамонову:

— Разрешите обратиться, товарищ капитан? А своих ребят я куда дену? В резерв? Не получится!

— Получится, товарищ младший лейтенант! — Парамонов опять сел, пригнул за столом голову, чтобы его вспыхнувшее лицо не могли видеть гости, и посмотрел на Иволгина осуждающе: мол, что же ты делаешь? Тебе поручают важное дело, а ты куражишься, да еще в присутствии тех, с кем нам предстоит работать. Если не тебе, то кому-нибудь другому все-таки придется.

Но Иволгин стоял на своем:

— Не могу я, товарищ капитан, бросить своих курсантов на половине дороги. Да и язык польский я не знаю. Не изучал, — добавил он для убедительности.

Тут замполит перестал возиться с лампой, выдвинул ящик стола, достал небольшую книжицу, поднес Иволгину.

— Не страшно, товарищ младший лейтенант. Славянам легко понять друг друга. А это вам поможет… Возьмите. Польско-русский словарь.

Иволгин без интереса полистал страницы.

— Вопрос можно, товарищ майор?

— Что еще не ясно? — Старчаков нахмурил лоб. — Спрашивайте, что еще вам не ясно?

— Не ясно, кто у кого будет учиться, — продолжал Иволгин. — Если они у нас, то пусть и учатся говорить по-нашему. Я бы с удовольствием, товарищ майор. Только сегодня не до этого. Тут свой, родной, не забыть бы…

Иволгин ожидал: сейчас ему скомандуют «кру-гом!». И хотел этого. Время шло. По времени его курсанты уже собрались возле самолета на предполетную подготовку. Ждут. И Кухарь там его ждет. И завтрак в столовой ждет. Поляки, хотя и плохо знали русский язык, все-таки, видимо, разобрались, в чем загвоздка. Им даже, кажется, понравилось то, что инструктор откровенно, в их присутствии, высказал своему начальству, что его встревожило, не устраивает как человека и летчика. Они пошептались между собой, и к Иволгину направился поручник Огинский. Он снова протянул ему руку, крепко тряхнул:

— Добже, пан инструктор. Добже! — и с улыбкой перевел глаза на Парамонова:

— Добже, товарищ капитан. Добже!

Потом все трое, согласно кивая, рассмеялись. Старчаков с ними тоже, правда с неловкостью на лице. И он стал приглашать гостей, начавших натягивать конфедератки, к выходу. Поляки прибыли ночным поездом. Они еще не отдыхали. Старчаков повел их в приготовленный Зоркой под жилье самолетный ящик.

— Садись, Иволгин, — сказал Парамонов, едва они остались в землянке вдвоем. — Разговор у нас будет длинный.

Иволгин сел.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Счастье твое, что поляки оказались сговорчивыми, — начал Парамонов, потерев пальцами красные, невыспавшиеся глаза.

— Ну да! Не понимаю.

— Неужели не понимаете?

— Не понимаю. Чем я их обидел? Говорил не кривя душой. Я не дипломат. Дипломатию, сами знаете, нам в военной школе не преподавали.

— Советский офицер обязан быть и дипломатом, товарищ младший лейтенант, — строго оборвал Парамонов. — Обязан! А вы… Вы нам потом могли высказать свои соображения. И дело не только в вашей болтовне. Вы бы посмотрели на себя в зеркало.

— Брился, — густо зарделся Иволгин и поднялся. — Виноват! Передали — срочно. Ну и… Я брился в это время.

— Садитесь! Срочно не означает как-нибудь. Пора знать. Не первый год в авиации.

Парамонов раскрыл лежавшую перед ним рабочую тетрадь.

— Теперь слушайте внимательно. Десять дней вам, Иволгин, на подготовку польских офицеров по курсу нашей программы. Притом по такой программе, — добавил он жестко и вместе с тем доверительно, — которую вам преподнес лейтенант Васюков. Через десять дней польские офицеры должны быть на фронте. Люди они толковые. Раньше летали на боевых самолетах своей родины. Точнее, до оккупации немцами Польши. А до прошлого года гнили в немецких концлагерях. И теперь…

— Теперь хотят мстить, — сосредоточенно вставил Иволгин. — Это понятно, товарищ капитан.

— Начнете с ними с рулежки, — продолжал Парамонов, глядя в рабочую тетрадь. — И закончите воздушными боями. Если, конечно, потянут. Не потянут — будем учить сколько потребуется. Десять дней они установили себе сами.

Иволгин нетерпеливо шевельнул плечами, согнутыми над столом.

— Это мне тоже понятно, товарищ капитан. А что будет с моими курсантами? И они торопятся попасть на фронт. У них тоже есть счеты с фашистами.

— Ваших курсантов в обиде не оставим. Их уже и не обидишь. Сами с усами. Передадим Шмакову. Между прочим, это полковника Анохина приказ. Я, например, не назначил бы тебя инструктором к полякам, — переходя на «ты», объяснил комэска. — Анохин позвонил мне и приказал: «Иволгина!» Учти! — улыбнулся Парамонов, поднимая голову. — Учти, Толя, и не виражи больше возле Брагиной. Начальник с нее глаз не сводит.

Иволгину было приятно слышать то, что полковник ему доверяет обучение поляков. Но он недоумевал: почему именно ему? Разве не полковник Анохин своей властью лишил Иволгина очередного воинского звания за катастрофу в группе? Или он уже об этом забыл? Но прошло ведь совсем мало времени. И полковник обещал еще подумать, не легко ли он, в самом деле, наказал Иволгина за гибель курсанта. А возможно, уже подумал. Подумал и решил: наказал вполне достаточно.

Неприятно было отчасти услышать от Парамонова: «учти», предупреждение о Нате. Улыбки на лице комэски Иволгин не заметил. И опять шевельнул плечами.

— Вы серьезно, Герман Петрович?

— О том, что ты виражишь возле фельдшерицы? Вполне. Это все видят. — Беззвучно смеясь, Парамонов пощупал бачок лампы. Тряпка на ней высохла. Он поднялся, дунул в стекло и в полумраке прошел до порога.

— Ну, чего голову повесил? Вот скоро кончится война… — Вороша свои густые мягкие волосы, Парамонов вдруг спросил: — А с Валентиной Захаровной у тебя как? Пишет?

— Никак. Кончено. — Иволгину не хотелось продолжать этот разговор. Поворачиваясь лицом к командиру, он поспешил сам задать вопрос:

— Как прошли ночные, Герман Петрович?

— Посредственно. Один маршрутный полет не выполнили. Генератор на самолете сгорел. Еще есть вопросы?

Иволгин медленно поднялся.

— Нет.

— Тогда — свободен. Иди прощайся с группой и заводи дружбу с поляками. Общий язык, думаю, ты с ними без словаря найдешь. А в работе будь предельно внимателен. Переучивать людей, Анатолий, труднее, чем учить. Ну, все. Свободен.

Иволгин взбегал вверх по выщербленным ступенькам штабной землянки, когда Парамонов его окликнул:

— Стоп! Зайди к Зорке, получи новый комбинезон. У него есть резерв. Скажи — я приказал. Немедленно получи. Не появляйся перед поручниками в этой робе.

Тем временем совсем рассвело. На стоянке возле самолетов инструкторы занимались с курсантами предполетной подготовкой. Направляясь к своей группе, Иволгин встретился с замполитом.

— Словарь взяли? — спросил Старчаков.

— Никак нет! Мы, товарищ майор, славяне! Договоримся. Разрешите идти?

После комсомольского собрания Иволгин всячески избегал встречи с замполитом. Старчаков это видел. И, словно заглаживая свою вину перед незаслуженно им обиженным лейтенантом, позволял в разговоре с ним некоторые вольности.

— Вначале послушайте, — придвинулся ближе замполит. — Вы вели себя все-таки неосмотрительно. Поляки наши союзники.

— Знаю, товарищ майор. — Иволгин сделал шаг назад. — И румыны теперь наши союзники. Радуюсь этому вместе с вами. Разрешите идти? Времени мало дали.

«Вот нахал, — усмехнулся замполит, когда Иволгин скрылся. — А нахал ли? — тут же спросил себя он, смеясь. — Парню времени мало дали…»