Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Полеты возобновили только на следующий день, и то лишь после полудня. Накануне вечером в столовой Зорка, с помощью начальника станции и Нюси, накрыл столы всем, что нашлось лучшего в кладовых эскадрильи, ОРСа железнодорожников и самого начальника станции.

Парамонов захмелел быстрее всех. Едва кто-то в темном углу, куда почти не доходил свет керосиновых ламп, затянул песню, Парамонов выбрался из столовой. С низко опущенной головой он побрел в степь, где сейчас, при луне, его притягивало похожее на озерцо стартовое пятно, вытоптанное в майской траве ЯКами, а утром потрясли возгласы подчиненных: «Победа! Победа!..»

Отяжелев от вина, веселых речей, грубых мужских объятий и поцелуев, комэска сравнивал свое состояние с тем, какое он не раз испытывал в верхней точке мертвой петли. Он себя чувствовал в невесомости и мило улыбался, первый раз в жизни испытывая такое ощущение на земле.

— Вы куда, Герман Петрович? — внезапно услышал Парамонов сзади.

— A-а… Это вы… Иду на старт, комиссар. — Парамонов прижался к Старчакову. — Дорогой мой Федор Терентьевич! Нет, подождите. Почему — мой? Дорогой наш Федор Терентьевич! Умная вы голова! И мы пахали, правда?

Старчакову было смешно видеть комэску, нетвердо стоящим на ногах.

— Точно, товарищ командир. Сущая правда.

— Какой я командир, — резко возразил Парамонов. — Я — Герка. Просто Герка Парамонов. Набрался, как последний синеморский биндюжник… Вы теперь командир, Федор Терентьевич. Распоряжайтесь. Командуйте. Приказываю вам, Федор Терентьевич. А я погнал на старт, отдыхать.

— Домой идите, — легко тряхнул того Старчаков. — Идите домой, к жене. Фаина Андреевна вас ждет.

— Напрасно ждет. — Парамонов опять уронил голову. — Я подлец. Болван. Солдафон. Жену забыл пригласить на банкет. Понимаете, забыл. А она ведь тоже, Федор Терентьевич… Наравне с нами, правда?

— Правда.

Теперь Парамонов тряхнул Старчакова:

— Ага! Значит, правда. Так почему вы, комиссар, не пригласили? Я мог и забыть. Вы почему не пригласили Фаечку? Вы же человек умный, предусмотрительный. И были влюблены в нее по уши. Знаю. Все знаю. Даже хотели жениться на Фаечке. — Он поводил перед носом Старчакова пальцем. — Нет, комиссар, Фаину Андреевну я вам не отдам. Вы теперь женитесь… — он понизил голос до шепота, — на Галине Михайловне женитесь. Она женщина отзывчивая. И уважает вас, Федор Терентьевич. А то, что говорят о Тюриной, — плюйте. И о Фаечке всякое болтали. Помните?

— Разумеется, Герман Петрович. Память у меня крепкая.

— Вот и прекрасно! Женитесь на Галине Михайловне. Приказываю вам. Слышите! Вызывайте Тюрину немедленно. А я погнал на старт.

— Подождите, Герман Петрович, — сказал Старчаков, отстраняясь. — Пришлю сопровождающего.

— Ни, ни… — уцепился в него Парамонов. — Отставить! Впрочем, присылайте, — согласился он тут же. — Иволгина и Шмакова, романовцев. Ценю романовцев!

Сзади них незамеченной давно стояла и тихо посмеивалась Борщева.

— Иволгин со Шмаковым уже отдыхают. — Она взяла комэску под руку. — Разрешите, товарищ майор? Давненько мы с вами не гуляли. Разрешите?

Борщева выразительно кивнула замполиту: мол, не беспокойтесь и повела комэску на свет в окне его квартиры.

Возвратясь в столовую, Старчаков хлопнул в ладоши:

— Товарищи! Командир приказал — отбой.

Поскольку время было позднее и о том, чтобы завтра с утра начать полеты, не могло быть и речи, Старчаков под свою ответственность, уже другим тоном, тоном приказа, произнес:

— Завтра до обеда, товарищи, работаем по распорядку технического дня. Затем обычные полеты. Спокойной ночи! Подъем по распорядку выходного дня, — и горло ему сжал спазм оттого, что как-то сами собой вырвались слова мирных лет, забытые слова: «спокойной ночи» и «распорядок выходного дня».

Спустя полмесяца Старчаков в штабе сдавал дела новому замполиту эскадрильи. Вдруг к ним без стука вошел Иволгин. Чем-то взвинченный, он, очевидно, давно искал Старчакова. Увидев того с порога, Иволгин выглянул наружу и громким голосом позвал:

— Володя! Где ты там? Входи, здесь комиссар.

За Иволгиным следом к столу, за которым сидели оба замполита, старый и новый, подошел сержант Кухарь. Обычно веселое, энергичное лицо сержанта на этот раз было размягчено глубокой печалью. Удушливо всхлипывая, Кухарь подхватывал дрожащим пальцем слезы, наворачивавшиеся на глаза.

Старчаков поднялся.

— Слушаю вас, товарищи.

Иволгин протянул ему тетрадный листок, исписанный неровным ученическим почерком: письмо, присланное Кухарю младшей сестренкой.

— Сержанту, товарищ майор, надо бы дать отпуск с выездом домой.

Старчаков прочел письмо, передал новому замполиту, а сам, обняв Кухаря, прошелся с ним до двери и назад.

— Да-а, Володя. Скорбь твоя особая. Просто не знаю, что и сказать. Погиб в Чехословакии, на войне уже после войны. Как пишет твоя сестренка, погиб последним. Слов не нахожу выразить тебе свое сочувствие. Но ты крепись, Володя. Отец твой был солдат и ты солдат. Садись… — Усадив Кухаря на свое место, Старчаков обратился к Иволгину: — Вы считаете, случай довольно основательный для отпуска?

У Иволгина нервно задергались губы.

— Не понимаю вас, товарищ майор. Конечно, основательный!

— Вы спокойнее, Иволгин. Я просто спросил. Дело в том… — Старчаков потер виски. — Если давать отпуск по такому случаю, придется его давать многим. У вас тоже отец погиб? Кажется, в сорок втором?

— В сорок втором летом.

— Выходит, вам прежде нужно предоставить отпуск. Мать-то, небось, ждет не дождется.

— Верно, товарищ майор, — глухо вставил Кухарь. — Да я и не просил. Командир сам…

Прерывая его, Иволгин неодобрительно взглянул на Старчакова.

— В таком вопросе считалочка ни к чему. Надо отпустить сержанта, товарищ майор. У Кухаря мать нездорова и два братишки совсем еще маленькие.

Старчакова переводили на должность начальника политотдела. Он уже не имел в эскадрилье решающего голоса. Тем не менее чувствовал себя вправе прислушаться к настойчивым просьбам летчика помочь его механику получить краткосрочный отпуск. Старчаков еще один прошелся до двери, там постоял молча, думая, как поступить лучше, и, направляясь к Кухарю, решительно произнес:

— Хорошо, пишите, товарищ сержант, рапорт. Вам в Пензу?

— Чуток подальше.

— Пишите рапорт. На мое имя.

Кухаря отпустили на десять суток, без учета дороги. В тот день, когда сержант вышел на своей станции, в школу прибыла инспекция главкома. Она развеяла, как и предполагал Парамонов, надежды на возвращение в Синеморск, многое изменила в подразделениях, в судьбах людей. Это коснулось и младшего лейтенанта Иволгина, и сержанта Кухаря.

Вдогонку Кухарю вскоре была послана телеграмма за подписью комэски с требованием: немедленно вернуться в часть.

Инспекцией поверялась работа всех служб.

В Особой эскадрилье боевого применения, подвергшейся особо тщательной встряске, всем стало ясно: школа остается на месте и впредь будет именоваться «Солнцегорской», стало ясно после конфуза, приключившегося с Зоркой.

Службу старшины поверял офицер-интендант. Он обнаружил в углу каптерки, за простынной занавеской, под ворохом ветоши и списанного обмундирования тюки и ящики, о существовании которых не знал никто, кроме самого старшины. На каждом тюке и ящике, крепко увязанных парашютными стропами, стояли потускневшие чернильные надписи: «Отправитель. Долина Копсан. Получатель. Синеморск».

А ниже указывалось, какой багаж в какую очередь грузить и куда — на платформу или в вагон.

— Значит, собрались переезжать, товарищ старшина? — спросил офицер с нехорошей ухмылкой.

— Так точно, собирались. Это чтоб потом не пороть горячку.

— Распаковывайте, старшина. Вы теперь солнцегорцы. Распаковывайте! И кто вам такое мог приказать?

Зорка беспомощно опустил плечи.

— Чутье приказало. — Ему было не жаль затраченного труда, не жаль хоронить надежду на возвращение в родной Синеморск, — его в ту минуту больно кольнул страх, страх перед надвигающейся старостью. Зорка удивлялся себе, своей недальновидности, непохожести на того Зорку, каким его знали раньше, до войны и в войну, знали и еще, наверное, хорошо помнили многие авиаторы, теперь начальники большие и маленькие. И тогда он, Зорка, случалось, попадал впросак. Но по мелочам. А чтобы так!

— Подвело чутье. Первый раз в жизни подвело!

На совещании по итогам инспекторской поверки у Парамонова присутствовал командующий округом. С ним вместе прилетел Анохин.

Командующий выступал последним. Заговорил густым мрачным басом, обращаясь к Анохину:

— Товарищ полковник. А где ваш карьерист?

Совещание проходило под открытым небом. Посланцы главкома тоже устроились на траве, уже успевшей порыжеть от жары.

Анохин спокойно поднялся, посмотрел на командующего, плотно сжав губы, будто раньше набрал в рот воды и не успел проглотить.

— Нет у нас карьеристов, товарищ генерал, — наконец произнес Анохин. — Нет таких.

— Позвольте, — напирал тот, однако уже весело. — Как нет? Это же кто-то из ваших летчиков пытался удрать на фронт? А когда из этой затеи ничего не получилось, летчик выхлопотал себе боевую стажировку через головы начальства. А позже самолично распорядился судьбой польского офицера, поручника Сташинского.

Чьи-то выкрики: «Иволгин! Иволгин!» — заглушили последние слова генерала. Он засмеялся просто, несколько даже застенчиво — совсем не по-генеральски. Очевидно, и сам остался доволен шуткой. А возможно, другим? Тем, что еще может шутить, не разучился шутить после долгих мучительных тревог за судьбу Родины, дела в тылу, за боеготовность подчиненных ему солдат и офицеров, резервы летных кадров, самолетов, за все, что взвалили на него приказом Государственного Комитета Обороны. Кто разгадает улыбку и тем более легкий смех человека, несущего тяжелую, поистине нечеловеческую ношу? По поручению наградного отдела командующему предстояло вручить Иволгину орден Красного Знамени. Орден он пока прятал и, когда шум в рядах улегся, вновь заговорил, но несколько строже и торжественнее.

— Где Иволгин? Наслышан я о нем много, а видеть не доводилось… Ну не карьерист ли! — снова обратился генерал к Анохину, когда Иволгин, багровый от смущения, вытянулся перед ним. — Уже над врагом победу отпраздновали, а он все младшой. — И с той же суровой торжественностью на лице похлопал Иволгина: — Были бы крепкие плечи — звездочки будут. Я рад, что могу вам вручить, — генерал начал прикалывать Иволгину орден. — Давно вас разыскивает. Поздравляю, товарищ лейтенант!

Иволгин взял под козырек.

— Служу Советскому Союзу!

— Хорошо служите! — сказал генерал и снова обратился к Анохину: — Сегодня же представьте мне на подпись аттестацию на присвоение летчику Иволгину очередного воинского звания. Победителей не судят.

После совещания Анохин подошел к Иволгину и негромко спросил:

— Брагина вам пишет?

— Поздравила с праздником, товарищ полковник. Она сейчас работает в госпитале инвалидов войны на Иссык-Куле. — Иволгину страшно хотелось спросить: «А вам пишет?» Но то ли у него не хватило на это смелости, то ли еще почему, только Иволгин после короткой паузы вдруг живо произнес: — Вам дать ее адрес, товарищ полковник?

Анохин не ответил, будто и не слышал, сделал большой шаг в сторону.

— Будете отвечать Наталье Валентиновне, передавайте привет от меня.

Ровно десять суток, считая восемь в дороге, не виделся Кухарь с однополчанами. Подъезжая к станции в голодной степи, Кухарь еще задолго до остановки поезда вышел в тамбур и прислонился лбом к дверному стеклу все с той же, не покидавшей его от самого дома, мыслью: зачем отозвали из отпуска? Зачем он, простой сержант, срочно понадобился комэске?

Показалась глиняная с плоской крышей мазанка начальника станции. За ней в тупике разъезда просматривались платформы с бревнами, досками, кирпичом и еще чем-то в бумажных мешках.

«Должно, в мешках цемент, — подумал Кухарь. — Никак нам строиться. Может, затем меня и вызвали?»

Возле платформ мелькали курсанты. Выйдя из вагона, Кухарь помчался к ним. Но раньше встретил Зорку. Старшина руководил разгрузкой. Лениво покрикивал на нерасторопных ребят и без присущей ему армейской живинки ответил на приветствие Кухаря:

— Примчались. Ну идите в гарнизон. Там вас ждут. А может, уже и нет. А если еще ждут, все положенное сдайте дежурному. Мне некогда.

Кухарь вытаращился на него.

— А кто ждет и зачем?

— Да тут, — Зорка подавленно махнул рукой, — была у нас инспекторская поверка. А после нее все пошло прахом. Переезжать никуда не станем. Будем вот строиться, — он кивнул на горы строительных материалов, сложенных у насыпи. — Товарища майора Старчакова от нас забрали. Ну, это ладно: на повышение. Давно пора. А вот непонятно: самолетов добавляют, а летчиков, на ком всю войну держались, отнимают. Добрую половину куда-то отсылают. Одни говорят — в спецкомандировку, другие — на какие-то там ракеты переучиваться. Вашего Иволгина то же самое. Ну и вашего брата, механиков, отнимают не меньше. Ладно. И это понять можно. А вот что для нас Синеморск теперь тю-тю… Тут я не согласен. Мне теперь одна радость, — вздохнул Зорка, — война кончилась… Ну, вы идите, товарищ сержант Кухарь. А то знаю, вам уже товарищ майор Парамонов замену подбирает…

Над долиной висело палящее солнце. Пробежав с километр, Кухарь остановился. Пустым вещмешком обтер лицо и пошагал скорым шагом.

Было время перерыва между сменами. Самолеты не летали. Увидев па стоянке много молодых пилотов из вчерашних курсантов, Кухарь не пожелал туда сворачивать, сразу направился в штаб, представляться комэске.

Парамонова в штабе не оказалось. Зато Кухарь здесь встретился с теми, с кем ему предстояло вскоре покинуть долину Копсан. Отбывающие в командировку получали документы у адъютанта эскадрильи.

— Здравия желаю! — входя, весело подал голос Кухарь.

Неуслышанный товарищами, занятыми разговорами, незамеченный ими сразу в папиросном дыму, Кухарь с порога рванулся к адъютанту узнать, есть ли он в списке отъезжающих, и возле стола налетел на Иволгина.

— Привет, Володя! — обрадовался тот. — Вовремя ты! Как дома? Успел хоть с матерью словом обменяться?

— Успел, командир. Обо всем доложу вам потом, — Кухарь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и повел вокруг возбужденными глазами. — Куда снаряжаемся?

— Куда повезут, как говорила Брагина.

— А точнее можно знать?

— Если, например, в Африку, не поедешь?

— Это почему же, командир? Не думаю, что в Африке жарчее. Нет, серьезно, куда?

— Вопросы потом, — ответил Иволгин, догоняя Шмакова. — Вначале получи документы. Вовремя ты. Молодец!

Офицерам и сержантам, всем, отъезжающим в командировку, выдали требования на проезд в купированном вагоне. Уже по этому чувствовалось: дело их ждет необычное.

Поезд отходил вечером. На перроне, возле Военного буфета, собралась большая толпа провожающих. Но в центре внимания были не отъезжающие, как ни странно, а Борщева. И казалось, что это ее вышли провожать всей эскадрильей.

Она была в платье, сшитом из какого-то очень тонкого и дорогого, еще довоенного материала, в светлых туфлях на высоком каблуке, с клипсами из янтаря. На руке блестело золотое кольцо, подаренное Костей Борщевым в день свадьбы.

Такой нарядной и вообще в платье многие впервые видели Полину Борщеву. Но и ветераны Синеморской школы, знавшие ее давно, даже Иволгин, видевший ее в свадебном платье, — все мужчины смотрели на Полину с восторженным изумлением.

— Это я вырядилась для Шмакова, — засмеялась Полина всем своим мягко закругленным лицом и все-таки грубоватым от слишком уж крепкого загара. — Шмаков меня женщиной не считал. Вот для него и старалась. А то уедет и будет думать: кто же был у меня командир звена все-таки, мужик или баба?

Но это были только слова. Все знали: Борщева извлекла на свет довоенные наряды, готовясь встретить мужа. Костя Борщев прислал ей телеграмму: «Загораю Берлине. Скоро буду. Продержись без меня еще несколько недель».

После первого удара станционного колокола к Борщевой чинно подошли прощаться Шмаков и Иволгин.

Целуя их, она весело приговаривала:

— Ни пуха ни пера, мальчики. Ни пуха ни пера! На земле еще, возможно, и встретимся, а в воздухе вряд ли. Не поминайте лихом!

И вдруг Борщева всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Полина, чо? — испуганно залепетал у ее ног Борщенок. — Чо ты, Полина, чо?

Открыв лицо, она ответила сыну с улыбкой сквозь слезы:

— Чо, чо!.. Поживешь с мое вот с такими мальчиками, тогда узнаешь, чо…