Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Случайно оказавшись в этот день на первой «точке» и пережив немало неприятного, Анохин, однако, решил остаться на ночь в эскадрилье Парамонова. Здесь, в долине, к Анохину опять вернулось его обычное рабочее настроение. Он это почувствовал, вдоволь наглядевшись на зажатую с севера и юга горами полосу земли, на боевые самолеты, облака рыжей пыли; когда увидел людей, перебегающих от самолета к самолету с патронными лентами, услышал пулеметно-пушечную стрельбу в воздухе и крики в стартовом динамике: «вижу», «атакую», «прикрой».

В этом мире разнообразных оглушающих звуков, серых, неприглядных на вид картин с суетливыми людьми и дымно курящейся под ногами землей Анохин всегда забывал о своих душевных болячках. Забыл о них и сейчас, думая о событиях дня, своем отношении к ним и о людях, которые за один день принесли ему массу неприятных хлопот. В этом была его печаль и радость. Ведь без тех людей он никто. Ну, а хлопоты — они везде.

Эскадрилья Парамонова теперь работала по типу запасных авиаполков, где переучивали и совершенствовали боевое мастерство офицеров-летчиков после госпиталя и пребывания в резерве. С той разницей, что у Парамонова еще обучали курсантов. Сегодня комэска жаловался Анохину: лучше пять курсантов, чем один слушатель. Курсант во всем полагается на инструктора. Офицеры-слушатели в большинстве верны своему чутью. У них своя программа, в которую не входит учиться заново. С чем Анохин не мог не согласиться, вспомнив капитана Котлова.

Скандальное дело усатого гвардейца Анохин, по существу, похоронил в себе. Правда, летал гвардеец столько под наблюдением Шмакова, пока тот сам ему не сказал: «Хватит!». Ну, с тем и отбыл в свою часть.

С офицерами союзной армии встречались вообще в первый раз. Тут и Парамонов, и Анохин ожидали всего. Но уже по одному тому, как поляки вступились за инструктора, Анохин понял: Иволгин успел чем-то пленить своих слушателей-иностранцев и в работе с ними, по-видимому, никаких серьезных осложнений не произойдет. Можно было историю с полетом рулежного самолета тоже замкнуть на себе, возвращаться в Солнцегорск и хорошо выспаться после вчерашней бессонной ночи. Но… За капитана Котлова Анохин получил взыскание от командующего округом. Командующий узнал о скрытом происшествии, вызвал начальника школы и сказал: «Вот что, товарищ полковник! Если вы не стремитесь к генеральским лампасам, берегите хотя бы свои полковничьи звездочки. Кто вам позволил безнаказанно отпускать воздушного хулигана? Объявляю вам выговор. И стоимость ремонта самолета — за ваш счет».

Вспомнив сейчас и об этом, Анохин решил: он не может, не имеет права не сообщить в округ о полете Иволгинa с поручником. И тут никак нельзя было ничего не предпринять в отношении Иволгина. Следовало, ну, минимум, проверить технику пилотирования. В условиях ночи, посчитал Анохин, будет убедительнее. День есть день! А ночью еще далеко не многие могут пилотировать истребитель и не всякому он дается.

Все это Анохин еще раз заново обдумал, взвесил глубокой ночью, отдыхая на старте после контрольных кругов с курсантами.

Прошлый день был для него трудным, как никакой другой. Анохин испытывал предательскую слабость во всем теле. Его тянуло прилечь.

«Пожалуй, полежу. Вот на скамейке. Полчаса еще до конца суток. Можно. А потом развеюсь. Иволгин в полете взбодрит. Полежу».

Он лег, расслабленно вытянулся, слепил веки и в полусне вдруг почувствовал: его пнули коленом в бок. И голос:

— Ну-ка поднимайся, сак. Что тут тебе, чайхана? Развалился…

— Виноват! — Анохин медленно сел. — Я думал, полковнику можно.

Перед ним стоял приземистый курсант с повязкой дежурного по старту.

Молодая луна своим неверным свечением подвела дежурного. К тому же, если на посадочной гасили прожектор, темнота как бы сгущалась еще сильнее. В эти секунды не меркли в глазах только фонари «летучая мышь» да аэронавигационные огни самолетов. Дежурный узнал Анохина, когда тот поднялся.

— Да, да! Полковнику можно. Спите. Извиняюсь.

— Вот это ни к чему, — заметил Анохин уже строго. — Инструкции писаны и для полковников. Никому — так никому! Больше не буду, — и направился на свет фонаря СКП, возле которого топтался комэска с микрофоном.

Сутулясь, словно охотник, почуявший дичь, Парамонов прислушивался к голосам в динамике, время от времени вскидывал голову, поднося к губам микрофон, и отвечал летчикам, блуждавшим где-то высоко в звездном небе:

— Вас понял, «Беркут». Разрешаю.

Или повышенным тоном кого-нибудь вызывал сам:

— «Беркут». Я — «Тюльпан!» Меня слышите?

Появление начальника СКП Парамонов заметил не сразу. И не ответил, когда Анохин спросил его, сверяя часы:

— Сколько сейчас на ваших, Герман Петрович? На моих без десяти двенадцать. — Оставшись без ответа, Анохин повторил: — На моих уже без десяти двенадцать. А Иволгина я не вижу.

— Младший лейтенант Иволгин здесь, — услышал он сзади. — Прибыл!

Прежде чем направиться к ЯКу-спарке, Анохин предупредил комэску:

— Мы, возможно, пройдем до третьей «точки». Посмотрим, как у них светится ночной старт.

— Им позвонить, товарищ полковник? — кивнул Парамонов, глядя совсем в другую сторону. — Сообщить?

— Не надо. Мы там садиться не будем…

Самолет с полковником в передней кабине и младшим лейтенантом в задней набирал высоту с мягким, характерным для ночи гулом. Иволгин чувствовал: где-то рядом затаились горы. Он ввел самолет в разворот, когда высотомер показал две тысячи метров.

Ближе к звездам, казалось, было светлее, но морозно. Под комбинезон Иволгин поддел гимнастерку. Это мало спасало от холода. Он потуже затянул привязные ремни, и стало вроде бы теплее.

Голубые языки из выхлопных патрубков мешали смотреть по борту. Иволгин больше смотрел на приборы, светившиеся таким же светом, какой он видел в ночном полете в кабине «Дугласа». Чтобы не потеряться во мраке, он ежеминутно прикидывал расстояние и курс на свой аэродром. Из зоны связался с «Тюльпаном», убавил яркость подсветки приборов и выполнил два виража. На «горке», когда вводил машину в разворот, услышал в наушниках приказ Анохина:

— Не снижаясь, до третьей «точки». Там круг и обратно. — И вдруг Анохин спросил спокойным, домашним голосом: — Иволгин! Куда же уезжает Наталья Валентиновна?

Это Иволгин не ожидал услышать. Он помедлил с ответом, но потом все-таки сказал тоже ровно, будто они после долгой разлуки встретились на улице и вспомнили их общую хорошую знакомую.

— Не знаю, товарищ полковник. Мне она тоже не докладывала.

Больше они до самой посадки не обмолвились ни единым словом. И не о чем было им больше говорить. Младший лейтенант задание знал, вел машину уверенно. А полковник не имел привычки поправлять правильное и помалкивал. Ну, а что касалось личного — они выяснили, поговорив без свидетелей. Хотя и накоротке, но с полной для себя ясностью.

А возможно, замолчали они потому, что этот совместный полет каждому напомнил нечто похожее из прошлого.

Анохину — его полет в паре с сержантом Брагиным в июле сорок первого года на прикрытии ТБ-3. Полет на «ишачках» и трудная посадка в сумерках при кострах.

«Замечательная была машина «ишак», но ЯК, безусловно, лучше. И Брагин летчик был замечательный, только Иволгин подготовлен сильнее, — отметил про себя Анохин. — Если бы в июне сорок первого мой полк имел ЯКи и летчиков, хотя бы через одного, подготовленных, как Иволгин, и то же имели соседи, фортуна, пожалуй, повернулась к немцам спиной не под Сталинградом, а где-то раньше».

А Иволгин, приближаясь к аэродрому, который с высоты ему представлялся селением небольшим, в одну улицу, освещенную густо, но неярко, вспомнил свой полет к фронту в августе прошлого года, Саратов и Волгу, опять зажегшие огни.