Угол атаки

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Теперь в Синеморской школе было несколько отделений. Все они размещались на разном удалении от Солнцегорска.

Хозяйство Анохина теперь представляло собой нечто вроде пчелиного роя, быстро размножавшегося на пустом месте в степи, куда рой занесло случайно ураганным ветром.

Хотя полковник Анохин и считал, что он не прирос и никогда не прирастет душой к школе, что он строевой командир, боевой летчик, ему было все ж приятно услышать на одном из совещаний у командующего округом: «Синеморская сейчас комбинат летных кадров. А вклад ее воспитанников в общее дело победы над врагом безмерно велик на всех этапах войны».

Комбинатом Синеморская стала в последние годы, подчеркивалось на том совещании. Значит, уже при нем, Анохине, с чем он молча соглашался и был доволен.

Не без гордости за себя, за свою деятельность в тылу подумал он и сейчас, когда вышел из «эмки» и увидел на фронтоне штаба плакат: «День, прожитый без борьбы за счастье и благополучие народов нашей Родины, — бесцельно потерянный в жизни день». Это были слова и его девиза, Анохина. А на старте увидел глянцевитые, вымытые с мылом самолеты, праздничный строй авиаторов, прятавших от него в задних рядах одетых в латаные комбинезоны. Извещая начало полетов, дежурный поднял авиационный флаг на командном пункте. И сейчас же в небо потянулись вереницей похожие на стрекоз учебные машины. Здесь Анохин окончательно пришел в себя после бессонной ночи, хотя и не любил иметь дело с легкомоторными УТ-2. Он с удовольствием поверял технику пилотирования курсантов Парамонова и охотно всегда заглядывал в долину, где все было боевое — машины, задачи. Там и порохом пахло, как на фронте, казалось Анохину. И жили там люди, как на фронте, в землянках. Тем не менее сейчас он ждал, даже с нетерпением, когда ему предложат прокатиться на учебном.

А Метальников, не чувствуя перемен настроения у начальника, побаивался: испортит тот праздник рождения летчика, который готовится годами.

Первые курсанты, с кем Анохину предстояло летать, были из группы лейтенанта Лукина.

Угловатый, с красным лицом, Лукин доложил начальнику школы, что экипаж готов выполнять его задания.

Щуря левый глаз, Анохин пытливо разглядывал учлетов. Они же, в свою очередь, расправляя плечи, с волнением косились на Звезду Героя, солнечно светившуюся па груди полковника.

— Кто первый, пусть садится, — сказал наконец Анохин, обращаясь к Лукину. Закинул парашют за спину и, застегивая карабины, предупредил:

— Пару кругов без моего участия. Как умеют, как научены.

Во втором полете с первым им поверяемым Анохин отсоединил переговорный шланг. Его раздражали частые выкрики курсанта.

— Цель по борту слева! Цель слева внизу!

Раздражали, потому что еще давила оставшаяся от бессонной ночи разлаженность чувств и мыслей. Но Анохин не подозревал этого, поругивал курсанта: «Ни черта ж больше не умеет, кроме как горланить».

— Цель сзади вверху!

Анохин оглянулся: сзади вверху блеснул «утенок», пилотировавший в зоне.

«Верно. Глазастый». Однако же он не оценил старание парня все видеть в воздухе, как учил тому курсантов он же сам, Анохин. В голове уже звенело, и притуплялась острота ощущений самого полета от условных, похожих на детский лепет докладов курсанта, от непохожего на самолетный стрекот фанерного «утенка».

За два полета Анохин не произнес ни слова. Воздух был чистый, спокойный, внизу проплывали зеленые поля. На них копошились маленькие люди; вдали под горами лениво ворочались дымы заводов Солнцегорска. От всего этого веяло благодушием земли, не знавшей, что такое взрыв фугасной бомбы, атакующие танки, какие следы оставляет сапог врага.

Анохин и на линии предварительного старта, куда курсант зарулил, выполнив задание, сказал не много:

— Вылазьте! Замечания потом.

И Лукину не больше, когда он подбежал к начальнику получить свою долю замечаний.

— Не готов он, лейтенант! Кричит много. А за скоростью не следит. И па посадке… Я уже забыл, что было на посадке.

Вспоминая, Анохин потер лоб:

— Ладно, потом… Давайте, Лукин, следующего.

Следующий курсант, взбираясь на крыло, от волнения поскользнулся, зашиб колено, но виду не подал. Резво подхватился, нырнул в кабину и, стремясь непременно угодить вкусам полковника-Героя, постарался сделать больше, чем умел. Самолет еще не набрал нужной скорости на разбеге, а он уже поднял хвост и не смог удержать машину. Она уклонилась от ориентира градусов на двадцать. Прекращая взлет, Анохин резко убрал газ. Зарулил на линию сам, выскочил из самолета, даже не дождавшись, когда курсант заглушит мотор.

На этот раз к Анохину поспешил Метальников.

— Ну как они, наши гвардейцы, товарищ полковник?

— Гвардейцы! — Анохин сунул в рот папиросу. — Видели же?

— Да-а… Второй вильнул на разбеге.

— Вильнул! По нормативам — вильнул больше чем на «плохо». И первый не лучше. Или вы ждете от меня поблажек для этих гвардейцев?

— Нет. Просто удивляюсь. — Метальников сиял фуражку и, поглаживая лысину, спокойно продолжал: — Отличники! Взяли минимум вывозных полетов. Удивляюсь!

С минуту оба молча глядели в разные стороны, словно к чему-то прислушивались. И на всем старте стало печально-тихо, как после тяжелого летного происшествия. Метальников решил: молчать ему нельзя.

— Вы просто сегодня не в настроении, товарищ полковник! — заявил он негромко, но твердо. — Плохо спалось вам… Ребята готовы.

— Не слишком ли смело? — заметил Анохин, не оборачиваясь. — Вы с ними летали?

— Вчера после обеда. В ветер. Отлично справлялись.

— Сколько?

— С каждым по два круга.

Гася папиросу, Анохин покачал головой:

— Не мало, чтобы так заявлять?

— Мне — нет, товарищ полковник. К тому же я хорошо знаю инструктора Лукина. Лукин не надеется на авось. Шлифует — не придерешься.

Опять, потирая лоб, Анохин пытался вспомнить: какие же он заметил ошибки у первого курсанта. Но так и не вспомнив, направился к Лукину.

— Лейтенант, ваше мнение? — спросил он еще издали. — Какое у вас решение?

Вопрос не застал инструктора врасплох.

— Прежнее, товарищ полковник. Выпускать самостоятельно.

— Выходит, я в вас не разобрался? — обратился Анохин к тем курсантам, которых он поверял. — Не понял? Вы смелее, гвардейцы. Решается ваша судьба, ваша честь.

Смелости все же у курсантов не хватило сразу ответить. Они вначале попросили:

— Разрешите с вами слетать еще? — И уже затем: — Да, не разобрались. Разрешите?

— Довольно, — отрубил Анохин. — Ясно. Четверо «за», один «против». Инструктор! Самостоятельный вылет им разрешаю.

Это прозвучало неожиданно даже для Метальникова, который стоял поодаль. Даже он, Метальников, зная характер Анохина, его манеру удивлять неожиданными бескомпромиссными решениями, подумал вначале: «Шутит» — и, как все, не двигаясь, недоверчиво покосился на Анохина. Все, и Метальников, ждали — тот сделает еще хотя бы по одному контрольному полету с ребятами. А уж потом… Но Анохин, так и не вспомнив отклонений, допущенных в полете с ним молодыми курсантами, целиком полагался сейчас на Лукина. Это было рискованное предприятие, только Анохин чувствовал уже по одному тому, как вмешался в конфликт его заместитель: рискует вполне обоснованно.

— Чего же вы стоите, инструктор? Действуйте!

Лейтенант Лукин крутнулся на каблуках.

— Мешок! Мешок в кабину!

Мешок с песком уже тащил на плече механик.

Анохин и Метальников направились к столу командного пункта и оттуда наблюдали за первыми самостоятельными шагами двух пилотов, новоиспеченных и пока еще очень зеленых. Оба курсанта минут через сорок прибежали на СКП доложить начальнику о выполнении задания.

— Молодцы! Отлично! — сказал он, пожимая им руки. — Объявляю благодарность! Но, — предупредил Анохин с улыбкой, — объявляю вам благодарность не за отлично выполненное задание. Летать отлично теперь ваша обязанность. Пожизненная. Благодарю я вас за смелость. Не каждый боец, даже уверенный в своей правоте, осмелится заявить полковнику: «Вы не разобрались».

Отпустив курсантов принимать поздравления инструктора и товарищей, Анохин, глядя им вслед, мягко окликнул Метальникова:

— Знаешь, Георгий Зиновьевич, о чем я сейчас думаю?

— Знаю! Сказать?

— Интересно. Говори, пожалуйста.

— О том, — продолжал Метальников лукаво, — что вот пройдет много лет и эти желторотые птенцы станут истребителями, бывалыми, вроде тебя. И вот однажды, в заботах о себе, о полном своем благополучии, могут тоже сразу не отличить черного от белого и испортить настроение в самый незабываемый в жизни день таким же желторотым птенцам, из каких выросли сами.

— Вот не ожидал! — рассмеялся Анохин, заметно краснея. — Тебя бы, Георгий Зиновьевич, на место моего знакомого забывчивого генерала. Все ты знаешь и даже мысли угадываешь.

— Благодарю за комплимент, Евгений Александрович. Только мне генеральские лампасы не пойдут. Коротконогий я. И классности, образования недостает для особо ответственного поста. А угадайки, Евгений Александрович, в штабах не нужны. Нужны люди свежо мыслящие, с характером. Хотя бы таким, как у тебя. Прижмешь — не вырвешься, но не больно. Душе не больно. Вот удивительно!

После короткого перекура и роздыха Анохин направился с поверкой в другой экипаж. Он уже пристегнулся ремнями в самолете и дал разрешение очередному курсанту выруливать на исполнительный старт, когда на столе руководителя полетов задребезжал полевой телефон. Трубку поднял свободный от дел Метальников. И, с кем-то переговорив, со всех ног бросился к Анохину. Увидев Метальникова бегущим, Анохин замер в кабине. Он понял: ЧП. Понял и спросил себя, мысленно прогоняя перед глазами семь действующих аэродромов школы: «Что? Кто? Где?»

— Что? Где? Кто, Георгий Зиновьевич?

Струей от винта с Метальникова сорвало фуражку. Она покатилась по траве, подпрыгивая и вихляя, словно кривой, катящийся с горы обруч. Метальников машинально рванулся догонять, но тут же опомнился и, поворачиваясь затылком к струе, прижался к фюзеляжу «утенка».

— В долине! Иволгин летает, звонил оперативный.

— Ну и что? — быстро перебил Анохин. Слышать от Метальникова «Иволгин летает» было смешно. И Анохин понял: не это главное, не эту весть бегом нес ему Георгий Зиновьевич. В долине случилось что-то. И быть может, опять у Иволгина. Иначе бы Метальников сам не побежал. Но Анохину хотелось отдалить самое неприятное. — Ну и что из того? — успокаивая Метальникова, он пытался острить. — Иволгин уже пять лет летает.

— На рулежном, — отдышавшись, пояснил заместитель. — С поляком, поручником Огинским.

— Давай! — оттолкнув Метальникова от кабины, крикнул Анохин курсанту. — Живей! Поше-ол!

Он сам взял управление, долго вел самолет на бреющем, разгоняя скорость, затем резко перевел в набор высоты и, разворачиваясь на долину Копсан, выругался: «Что он, с ума сошел, Иволгин? И как он смог оторвать решето? Рулежка же теперь настоящее решето! Вот и воюй, Анохин. Тут тебе и после войны будут бои, какие только хочешь!»