Угол атаки

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Слух о том, что в долину прибыла группа офицеров Войска Польского, быстро распространился по всему городку. Разные догадки строились на этот счет. И только сержант Кухарь сразу безошибочно сказал, зачем пожаловали к ним иностранцы.

— Какие там они поручники, военные атташе? — заспорил Кухарь с курсантами в ожидании инструктора. — Это они так заявили. Атташе в Москве, в посольстве, — развивал дальше свою мысль сержант. — И никакие они не военпреды. Военпреды едут на заводы. Эти поляки наверняка летчики. И приехали к нам осваивать ЯК. А переучивать их будет наш командир. Вот посмотрите. За тем младшего лейтенанта и вызвали срочно в штаб. На именных моих уже… — Кухарь размашисто выбросил перед собой согнутую в локте левую руку, заскорузлой ладонью правой оттянул промасленный рукав комбинезона, глянул на часы и протяжно свистнул. — Плохи ваши дела, братцы. Не отвертеться нашему командиру. Союзники прибыли. Вас теперь, в лучшем случае, раздадут другим инструкторам. А то и переведут в резерв или в караульную роту. Наплачетесь.

Увидев бегущего к ним Иволгина, сержант полез под самолет как бы сливать отстой бензина и громко затянул песню:

Обычно, когда Иволгин являлся на якорную стоянку, Кухарь первым делом рапортовал ему о готовности самолета к полетам.

В этот раз даже курсанты отвернулись от Иволгина, вроде их неожиданно заинтересовало что-то в конце стоянки.

Не понимая, в чем причина, Иволгин, окликнул Кухаря и стал ему рапортовать:

— Товарищ сержант! Самолет к полету не готов…

— Готов! — покраснел Кухарь. — Готов, товарищ командир! — повторил он, козыряя и вытягивая худую длинную шею.

— В чем же дело, товарищ сержант? Что за ропот вы слышали? Кто кого и на какую бабу променял? Объясните!

— Народная песня, товарищ командир, — начал вилять Кухарь. — Народная песня. — Он скосил на курсантов плутовски поблескивавшие глаза: — Про Стеньку Разина. Разве вы ее не знаете?

Теперь, догадываясь, почему его подчиненные отчужденно встретили, и удивляясь, как они могли узнать о его разговоре с командиром эскадрильи, который велся в штабе при закрытых дверях, Иволгин несколько приободрился.

— Олени! — сказал он с улыбкой курсантам. — Наказать бы следовало вас за бабий ропот. Летчики так не поступают. Да уж ладно. Расстанемся друзьями. Вы направляетесь в распоряжение лейтенанта Шмакова.

Он отправил курсантов и строго уставился на механика.

— А ты, Кухарь-ухарь, свое получишь за народную песню! Твоя обработка? Ты ребят взбаламутил?

— Так точно, товарищ командир, — опять вытягиваясь, но уже смелей и наглей ответил механик. — Так точно! Обидно стало за ребят. Другим везло. А эти давно начали подлетывать. Ну, раньше машин не хватало, горючего. Теперь, кажется, все у нас железно. И вот, пожалуйста, радуйтесь! Прибыли переучиваться поляки. Подвиньтесь, ребятки.

— Короче, Кухарь!

— Короче, могли бы отвертеться. Я понимаю, приказ. Но я знаю вас, товарищ командир. Могли бы.

— Выключай! Довольно! — не вытерпел Иволгин. — Пора тебе того… Володя. Разбираться не только в авиационной технике. Поляки наши союзники. Соображать надо. Ведь тебе двадцать стукнуло.

— Двадцать один. Разменял третий десяток.

— Тем более, старина. — Иволгин пошел от самолета.

Кухарь с виноватым видом увязался следом.

— Да разве я против, чтобы учить поляков. Я тоже за боевое содружество наций. И поляков научим. Но пусть они малость подождут. Вначале своих ребят надо выпустить. Тоже в бой рвутся…

— Хватит, — остановился Иволгин. — Скажи лучше, откуда ты узнал о том, что говорилось в штабе? Под дверью стоял? Подслушивал?

— Кома-анди-ир, — оскорбленно скривился механик. — Я? Под дверью? Обижаете. Фантазией дошел. За войну научился фантазией добираться до всякого такого… Смотрю, кровати в новый самолетный ящик потащили. Эге, думаю, ясно. Надолго устраивают. А что у нас можно делать долго иностранцам? Только учиться. Тут слышу, технота подняла гвалт на стоянке. «Кухарь! — кричат. — Куда это твой командир погнал, каблуки сверкают». Вижу, командир нырнул в штаб. И мне все стало ясно: поляки те — летчики и переучивать их Иволгину. Иначе бы его не вызвал комэска. А раз вызвал да еще срочно, то вряд ли отвертится…

Кухарь еще бы рассказывал, но Иволгин его перебил:

— Выключай, Володя. Как-нибудь потом доскажешь. Вот уже идет комэска. На сегодня у нас с тобой все. А завтра, я полагаю, мы снова встретимся. У меня сегодня по плану с поляками наземная подготовка и, пожалуй, рулежка. Посмотрю, как они нашу матчасть знают. Если хоть на четверку знают — начнем пылить.

— Прибегу, командир, подготовлю вам «гроб».

Экономя ресурс боевых машин и горючее, курсантов, всех, кто впервые встречался с ЯКом, прежде чем пустить в воздух, инструкторы обкатывали на земле в «гробу», списанном самолете «спарке».

Иволгин погрозил Кухарю пальцем:

— Не вздумай при них так называть рулежку. И вообще, Кухарь-ухарь… Веди себя осмотрительней. Дело свое, конечно, делай. Но дипломатично.

— Можно не продолжать, командир…

— Тогда беги, — хлопнул Иволгин по плечу сержанта. — А я тоже погнал. Готовиться к занятиям. Времени мало дали…

Получив у старшины новый комбинезон, Иволгин вернулся в землянку. Там уже хозяйничали одни мыши-полевки. Возле зеркала, сверху, извивался, пытаясь достать головы хвостом, скорпион, прижатый к стенке крупным шплинтом.

— Шмакова затея, — догадался Иволгин, усаживаясь за узкий расшатанный стол составить план работы на день. — Знал Мишка: мне еще понадобится зеркало. Варвар… Чем бы дитя ни тешилось…

Кончив писать, Иволгин сунул в планшет тетрадь, прихватил на всякий случай шлемофон и пошел будить поляков.

Солнце уже взошло. В долину с гор сползали кустистые отрепья тумана.

Еще издали Иволгин увидел: дверь открыта настежь, а подойдя ближе, услышал, как поляки то по слогам в одиночку, то молитвенно хором твердят по-русски слова:

— Вижу… Понял… Инструктор… Нет…

Звонче всех звучал голос старшего в группе польских офицеров, поручника Огинского.

— Я думал, вы спите, — входя, сказал Иволгин.

Все трое быстро поднялись.

— A-а! Пан инструктор! Прошу, прошу.

Иволгину подали мягкий стул. Этот стул он видел в комнате у Нюси. Справа у входа, на глухой стороне самолетного ящика, висел ковер, который Иволгин раньше тоже видел в комнате буфетчицы, и подумал, что все это работа Зорки. Старшина, похоже, со всей долины стащил лучшее в жилище, приготовленное им для офицеров Войска Польского.

Отодвигая ногою стул, Иволгин с неловкостью пожал плечами:

— Какой я вам пан, товарищи! Я сын железнодорожника. Родом с Кубани.

— Не-ет! — засмеялись они, видно, вспомнив тут, как Иволгин держался в штабе. — Пан. Ты пан, инструктор! Понял?!

— Ну, если так, раз я пан — одевайтесь! Начнем, — Иволгин вытянул руки на уровне плеч и для ясности помахал ими. — Займемся делом. Добже?

То, что он обратился к ним по-польски, еще больше развеселило офицеров.

— Добже, добже!..

Рулежный ЯК-первый, с хвостовым номером 13, стоял на трех якорях, под чехлом за полевыми авиационными мастерскими, носом в сторону самолетного кладбища. Не заступись за эту машину сержант Кухарь осенью сорок второго года в Муюн-Кумах, где она перевернулась кверху брюхом, ее бы и сожгли в песчаных барханах. Трое суток вытаскивали «чертову дюжину» из песчаного моря.

У себя на аэродроме Кухарь выправил ЯКу смятые ребра, живот. Поставил ему другой мотор, тоже побывавший в аварии, но покрепче. Подварил шасси, написал на фюзеляже красным эмалитом: «Умираю, но не сдаюсь» — и преподнес самолет инструкторам как рулежный.

За это полковник Анохин наградил Кухаря часами.

По формуляру «Яковлев-первый» с хвостовым номером 13, ветеран самолетов этого типа в Синеморской школе, вывез на себе дивизию летчиков. Всем дал почувствовать силу своих скоростей, боевого оружия, показывал небо в солнечный день, при луне, в дождь.

ЯК-первый еще и теперь, уже слиняв неузнаваемо, возил пилотов.

Все это Иволгин рассказал полякам по пути к рулежному самолету. Здесь он пожалел, что не говорит по-польски. Но его, кажется, поняли. Во всяком случае, ни один из слушателей не покривился, чего боялся младший лейтенант, когда с рулежки стащили чехол и она предстала во всей своей неприглядной старческой немощи.

Не рассказал Иволгин только того, что это он перевернулся на «чертовой дюжине», сажая машину вынужденно, о чем он тоже всегда вспоминал, подходя к старому самолету…

Рядом шагали тоже летчики, правда другой страны. Но это ничего не меняло. У всех летчиков земли судьбы похожи, происшествия — тоже. Зачем перепевать будничное? Лучше ему, Иволгину, тут перейти прямо к делу. В том, что дело у него пойдет хорошо со слушателями, Иволгин не сомневался. Раз поляки прежде летали, притом на боевых самолетах, они поймут его без переводчика и словаря. Ведь принцип устройства самолетов и законы, по которым самолеты летают, повинуются человеку, одинаковы во всем мире. Поймут.

Вначале Иволгин сам забрался в кабину рулежки, в переднюю, курсантскую, оборудованную так же, как в любом боевом ЯКе.

В инструкторской кабине имелось лишь самое необходимое: педали, ручка, сектор газа. Прежде были кое-какие навигационно-пилотажные приборы, но их давно растащила спецслужба. Теперь на приборной доске в задней кабине рулежки зияли дыры.

Навалясь грудью на борта, поляки внимательно следили за действиями инструктора и отвечали разом, если инструктор задавал вопрос. Иволгин спрашивал их чаще так: ткнет в какой-нибудь прибор пальцем, замрет на секунду, а потом скользнет по лицам взглядом, прислушается к голосам, если не уловит смысла слов, не поймет их совсем. И по тому, как зазвучат голоса, засветятся лица слушателей, определит, кто из них лучше знает, и скажет тому «да», другому «нет».

А если на его вопросы отвечали без промедления, Иволгин живо подымал кверху большой палец:

— Отлично, славяне! Чувствую, дело у нас пойдет!

Потом он стал каждого усаживать с парашютом в переднюю кабину, условно отдавал команды на взлет, на посадку, следя, что получается, кто как реагирует на его голос, управляется с командными рычагами, как скоро и безошибочно ли находит рычаги.

Уже часов в десять Иволгин оставил слушателей одних тренироваться, а сам направился в мастерские за инструментом, снять капоты с мотора, чтобы не перегревался, и найти баллон со сжатым воздухом. В мастерских он и баллон нашел. Только сам нести не решился — больно тяжелый.

В степи, недалеко, прижав к щеке ладонь, расхаживал невысокого роста курсант.

Иволгин его окликнул:

— Чего прохлаждаетесь? Почему не на старте?

— Зуб болит, товарищ младший лейтенант. Болит, спасу нет.

То, что у курсанта болит зуб, Иволгин догадался, по виду не подал.

— Всего-то? Обратились бы за помощью к Брагиной.

— Обращался, товарищ младший лейтенант. Посоветовала ехать в медчасть и вырвать зуб. Или не обращать на боль внимания.

— Не хнычьте. Будет вам спас. — Иволгин подвел курсанта к баллону. — Поднимайте с комля… — Сам взялся за вентиль. — Раз, два… Дружно!..

Шагая впереди, Иволгин, пройдя метров пятьдесят, спросил:

— Ну как? Помогает?

— Будто рукой сняло, товарищ младший лейтенант, — засмеялся курсант. — Где вы только были раньше.

— То-то…

Сняв боковые капоты с мотора, Иволгин вместе со слушателями проверил заправку самолета. Затем, уложив в чашу сиденья второй кабины чехол, спрыгнул на землю и призывно махнул рукой:

— Пошли, подымим! Покурим, славяне. И начнем. Не будем время терять.

Огинский не курил. Ему Иволгин поручил заправить рулежку воздухом.