Угол атаки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В апреле через долину Копсан опять вереницей потянулись эшелоны с бойцами и военной техникой. Теперь уже не на запад, а на восток.

Шли воинские эшелоны днем и ночью. Начальник станции запретил племяннице кого бы то ни было заводить в хату, где у них стоял телефон и аппараты диспетчерской службы.

— Ночи теперь теплые, — бурчал он. — Хочешь, Нюська, растрясти жирок — вон, в горы! Это и от стыда подальше. Загубила за войну возле летчиков свое девичество, малахольная.

— Сама знаю, дядька, — печально отбивалась Нюся. — Сама знаю. Хватит вам меня учить. Уже ученая. — А после плакала:

«Как сыр в масле каталась среди парубков. Еще каких парубков! А вот мужней женой не стала, угла своего не завела. Один пообещал жениться, да вскорости убился. А после сколько ко мне хлопцев сваталось! И хоть бы весточку прислал какой с фронту. Ох и малахольная я. Правда, малахольная».

Нюсин жених сержант Яценко погиб в долине в авиационной катастрофе. О нем она недолго горевала. Зато теперь вспоминала Яценко все чаще, страдала, что парня уже не вернешь, тем не менее полнела и была не властна распоряжаться собой. Какая-то сила гнала Нюсю-буфетчицу по вечерам из хаты в степь, к проталинам в горах. Дурная сила и желание найти хоть под конец войны самостоятельного парня, свое счастье. Хотя бы маленькое, но ее настоящее счастье. И Нюся, как только закрывала буфет, уходила подальше от станции, от дядькиной хаты — одна. И возвращалась нередко тоже одна, без провожатого, успокоенная долгой ходьбой, смирная, но не примирившаяся с тем, что для нее уже нет на белом свете лучшей доли.

Тут дядька усаживал племянницу к аппаратам, а сам, не раздеваясь, падал на топчан, веля разбудить, если позвонят с соседнего поста или из управления дороги.

В те дни начальник станции и с Зоркой разговаривал неприветливо и каждый раз предупреждал, важно теребя заметно побелевшие за войну отвислые усы:

— Не займай ты меня сейчас, Семен, по пустякам. Ради бога! Ты человек военный, все сам должен понимать. Вот тебе мой огород. Погреб — знаешь, в сарае. Бери, шо треба твоим соколам, и можешь не возвращать. Теперь с голоду не помрем. Самого важного идола осилим. Немного ему теперь, супостату Гитлеру, до смерти осталось. А всяких там Харакири — опосля. Опосля им тоже помаленьку железяк на крест наберем.

Хотя и объяснялся с ним начальник станции загадками, Зорка понимал, каких тот железяк набирал на крест и для кого. А потому уходил от земляка без обиды, даже довольный. Довольный тем, что и он в какой-то мере приобщился к государственным секретам, и намеревался поговорить на эту тему с замполитом эскадрильи.

Сегодня старшина встретил замполита в гарнизоне в необычное время — часа за два до полудня. Обычно в эту пору и Старчаков находился на летном поле.

— Запрет на полеты, товарищ старшина, — сказал Старчаков и глянул на часы. — Минут через двадцать все наши самолеты сядут. Давайте пройдем по казармам. Как там? Порядок?

— Полный, — ответил Зорка. — Проверял, товарищ майор. А что? Кто ожидается?

Обычно если объявлялся «запрет», это означало: кто-то летел в долину или должен был пролетать над ней. Самым памятным для Зорки был «запрет» по случаю посадки у них на аэродроме самолета с генералом де Голлем. Натерпелся тогда Зорка, не зная почему, страху. Хорошо, нашлось кому и встретить, и проводить французского генерала. Зорке, коменданту гарнизона, не довелось и рапортовать. И видел-то де Голля старшина лишь издали. И почему-то больше всего запомнил обувку французского генерала: ботинки и желтые краги из добротной кожи.

— Кто же к нам летит? — не получив ответа на тревоживший его вопрос, опять спросил Зорка, сопровождая Старчакова.

— Неизвестно. Да это и неважно, старшина. Порядок любят все. Пойдемте поглядим.

Оставшись довольным осмотром помещений, Старчаков снова пошагал на аэродром.

К тому времени все самолеты уже сели и выстроились на старте в длинную линейку, а личный состав собрался в «квадрате» на политбеседу, которую должен был проводить замполит.

Тем не менее Старчаков возвращаться не торопился. Еще утром, вскоре после начала работы, на старт прибыл начальник штаба школы с приказом главкома о присвоении очередных воинских званий летному составу. Пользуясь затишьем, его зачитывали сейчас перед строем.

Содержание Старчаков уже знал и даже успел потихоньку поздравить Парамонова с майорской звездочкой. А на официальную часть попасть не стремился. Не хотелось ему встретиться с Иволгиным, которого сейчас поставили в строй просто для счета. В списке его фамилия не значилась. Почему, Иволгин знал. Знал и он, Старчаков, и ему стало больно за парня.

«Толковый ведь человек, — размышлял замполит. — И пилот не из последних… Создал в «воздушном бою», — вспомнил он, — перегрузку, с которой курсант не справился и погиб. Да. Но ведь курсант-то был крепкий. Должен был справиться. Иволгин знает, что требуется от истребителя, тому и учит…»

Хотя Старчакова и не спрашивали, когда определяли меру дисциплинарного наказания Иволгину за гибель Самсонова, он все-таки чувствовал себя виноватым в том, что, будучи глубоко потрясенным, не подумал об Иволгине, как подумал о нем сейчас, не вступился за Иволгина своевременно. И Анохин его бы, Старчакова, наверно, понял. Да он и сам это, наверно, понимает. Но, увы!..

«А история с поручником Сташинским? — Продолжая разговор с самим собой, Старчаков медленно продвигался вперед. — За эксперимент со Сташинским Иволгина по закону следовало разжаловать в рядовые и отдать под суд. Но даже Лотоцкий сказал: «Иволгин рисковал обоснованно».

От станции отходил эшелон с танками на платформах. Когда он весь выполз из-за блеклых глиняных построек, паровоз фыркнул паром и послал в степь протяжный гудок.

Зорка спросил:

— Воинских эшелонов сколько нынче проходит на восток. Замечаете, товарищ майор? Мой земляк умаялся. Всех встречать зеленым, конечно, умаешься. Много эшелонов нынче проходит. Замечаете, товарищ майор?

— Замечаю. — Старчаков еще не понимал, к чему старшина клонит. — Замечаю. Ну и что?

— А то, — продолжал Зорка таинственно. — Похоже, быть еще одной войне. С японцами.

Старчаков хотел сказать: «Да. Быть». Но подумал и сказал:

— Похоже, старшина. — И сам пустился в рассуждения. — Вы же хлебороб в прошлом, Зорка. Знаете: если опалывают поле, то все. Чтоб потом, когда поле зацветет, заколосится, не возвращаться к сорнякам.

— Верно, товарищ замполит. Один уж раз пролить пот на дурной работе, и точка. — Помолчав, Зорка потоптался на месте и довольно смело продолжал:

— А нам бы, товарищ замполит, пора домой, в Синеморск. Гитлера обложили — теперь не вырвется. Пора возвращаться. Дома в работе и стены помогут.

Старчаков недовольно свел брови:

— А где у солдата дом, старшина? У солдата дом там, где его часть. Вы перестаньте. Перестаньте преждевременно и думать о возвращении на старое место. Не то мы поссоримся.

В это же время на старте сержант Кухарь, узнав, что Иволгина в приказе главкома нет, его командир так и остался самым младшим офицером в эскадрилье, едва распустили строй, прилег в стороне от всех и, чтобы утешиться, настроился слушать радио. Если почему-либо прерывались полеты, а иногда и в ходе полетов стартовую радиостанцию ненадолго настраивали на голос Москвы. Все уже давно со дня на день ожидали: Москва объявит — конец войне!

На этот раз диктор Центрального радио передавал: «Вчера, 21 апреля 1945 года, в Москве подписан договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Польшей».

Услыхав это, Кухарь бросился поздравлять Иволгина.

— Вот это да! Командир! Вот это да! С Польшей заключен договор дружбы. Поздравляю, Анатолий Павлович.

Иволгин покраснел от неловкости.

— Да перестань ты, Кухарь. При чем здесь я.

— При чем, при чем… — Сержант обиженно умолк и отошел к своим коллегам, механикам. Те начали поздравлять его. Но не без лукавства:

— У тебя ведь, Володя, перед поляками особые заслуги. Помнишь? Думаешь, не видели, как травкой того… и насвистывал.

— Темнота, — начал огрызаться Кухарь. — Что б вы понимали в международных отношениях. А если уж пошло на откровенность, есть и мои заслуги. И об нас с Иволгиным еще скажут. Следите за газетами. Да, да!

После все на старте говорили только о договоре с Польшей. Потом наконец оперативный дежурный сообщил Парамонову, кто к ним летит. Летит вообще-то дальше, куда — неизвестно, но сядет в долине заправляться большая группа истребителей. Старчаков узнал об этом последним от Парамонова, когда вернулся.

— Ну и отлично, Герман Петрович, — обрадовался замполит. — Встретим.

Парамонов был настроен далеко не оптимистически.

— Группа слишком большая, — стал пояснять он с кислой гримасой, одновременно обращаясь и к начальнику штаба. — Мы вот с товарищем полковником прикинули: гости выпьют все наше горючее. И, вероятно, до НЗ доберутся. А коль так, сегодня мы уже не работники. Хорошо, если ночью цистерну с бензином подадут, не то и завтра придется работать по последнему варианту — объявлять выходной день.

— Ну и отлично, — повторил Старчаков снова радостно. — Это летят туда, — он показал головою в сторону разъезда, — куда теперь спешат и воинские эшелоны.

— Да, — согласился начальник штаба, — туда. — И начал отдавать распоряжение: — Цистерну вам к завтрашнему утру не подадут. По сведениям, имеющимся у меня, ваша цистерна еще далеко. Заправите группу, капитан Парамонов… простите, майор Парамонов. Заправите и посылайте бензозаправщики через перевал на третью «точку». Через перевал ближе. Там вам дадут горючее взаймы. Я позвоню. Таким образом, завтра проживете. Ну, а потом… Потом тоже будем работать. — Здесь он услышал в динамике: «Тюльпан!.. Тюльпан!» — и заговорил живее: — Выключаться нам нельзя. Никак нельзя, товарищи! Все! Майор Парамонов, встречайте.

Парамонов дунул в микрофон и передал в воздух:

— Посадочный курс 120. Ветер встречный, слабый. Давление 758. Подходы свободные. Как поняли? Я — «Тюльпан».

Вскоре над аэродромом, со звенящим металлическим присвистом пронеслась эскадрилья ЯК-третьих. За ней с коротким временным интервалом — вторая, третья и четвертая. Все прошли на низкой высоте, будто летчики присматривались к незнакомому полю и людям, что ждали их в глухом краю.

Каждая машина отливала на солнце свежей голубой краской, еще заводской краской. И почти каждая была разрисована красными звездами.

Те, кто не вошел в команду старшего техника — встречать и обслуживать машины гостей, сгрудились в «квадрате».

— Налет на нас звездный, братцы!

— Звездный шквал!

— А машины-то — блеск!

Когда все группы зарулили на отведенное им место в конце посадочной полосы, на СКП представиться руководителю полетов явились ведущие. Но только трое. Старший, генерал, крутолобый, лет сорока пяти, сам начал объяснять, почему представляться пришли не все командиры.

— Четвертый остался у самолетов, — сказал генерал Парамонову, узнав, что он руководитель полетов. — Друзей встретил. — Вытирая платком широкое лицо, генерал обернулся: — Вон, видите, толпа. Вы нашего четвертого ведущего должны тоже знать, Казаков Михаил Матвеевич…

Казакова первым узнал Кухарь. Выбегая навстречу рулящим машинам с поднятыми флажками и потом пятясь впереди у них и покрикивая на летчиков, Кухарь заводил машины в приготовленные им «ворота». На стоянке они и встретились, старые друзья.

— Все шумишь, Володя? — выбравшись из кабины, расставил Казаков крестом руки. — Все шумишь, друже!

— А какая же это авиация без шума? — Кухарь заулыбался. — Вот ты теперь какой. Не знаю, как тебя теперь и называть. Обнять можно?

— Да хоть валяй… Ну, здорово, Кухарь-ухарь!

Последними Казакова обнимали комэска и замполит.

Затем Парамонов пригласил гостей в столовую. Здесь Казаков покрутил головой:

— Спасибо, Герман Петрович. Я — потом. — И он полез в кабину своей машины. Просунул руку за бронеспинку, вытащил оттуда изрядно привядший букет фиалок, толчком захлопнул фонарь и соскочил на землю, объясняя:

— Цветы из России! Подарили девчата на заводе, где мы получали матчасть. — Встряхнув букет, Казаков обратился к своим фронтовым товарищам: —Вы идите обедайте. А я сбегаю на кладбище. Там мой первый инструктор Яценко лежит и друг Гоге.

Товарищи Казакова гоже стали доставать цветы. Всем им, оказывается, заводские девчата подарили букетики фиалок. Только не у всех они хранились в самолете. Кое-кто доставал фиалки из планшета. У двоих цветы оказались в кармане галифе. Они вытаскивали их с неловкостью, долго встряхивали, сдували крошки табака и потом уже совали в руки Казакову.

— Матвеич, держи!

Казаков пошел крупным шагом, неся в скрещенных руках целый сноп несвежих, но еще сохранивших свой цвет и запах российских фиалок.

За ним увязались все. Казаков подозвал Иволгина.

— Анатолий Павлович! С тебя причитается.

— За что, Матвеич?

— Боевик скоро получишь. Теперь скоро. Жди! Ты только не красней. Думаешь, я тебя по знакомству представил к ордену Красного Знамени? Признаюсь, лично я представлял тебя к Красной Звезде. Но командующий вернул наградной лист с резолюцией: «Мало». Так что не красней. Я же говорил тебе, громко ты «фоккера» сшиб… Ну, а как у тебя насчет того, Анатолий Павлович? — внезапно остановился Казаков. — Завещание своего боевого наставника выполняешь?

Прежде чем ответить, Иволгин потряс висевшим у него на поясе васюковским шлемофоном:

— Напоминает, Матвеич, если забывать начинаю.

— Порядок, — Казаков пошагал дальше. — Дело это для всех нас жизни и смерти… Тюрин погиб, слыхали? — внезапно спросил он, повел вокруг глазами и, по тому как у всех помрачнели лица, понял — слыхали. Знают. Сделал несколько шагов молча и потом сказал: — Отлично воевал Василий Петрович. Как зверь. И как зверь, попался в ловушку по вине одного бомбера-недоучки. Прошлой зимой. В декабре. В Силезии…

Для декабря тот день был очень теплым. К полудню тонкий покров снега потек ручьями. Земля запарила. С воздуха казалось, будто ее кто-то укрыл громадным маскхалатом. Линии траншей, если из них не стреляли, ничего не стоило принять за проталины.

Тюрин перебазировался на другой аэродром, ближе к линии фронта, в пункт «Н», как шифровался аэродром, откуда пехота недавно выбила немцев.

Перебазировался пока одной эскадрильей. На весь его полк в пункт «Н» еще не подтянули горючего, да и людей — принимать такую армаду БАО (батальон аэродромного обслуживания) туда еще не забросили.

Поскольку навигационная обстановка была усложненная, Тюрину дали лидера — пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, с опытным экипажем.

За лидером, в боевых порядках звеньев, следовала вся эскадрилья. Тюрин, естественно, находился в головном звене.

Слева у него шел лейтенант Золотарев. Справа — Погосян, старший лейтенант, в паре с лейтенантом Ковалевым, которого в полку тоже считали армянином за его сросшиеся смолянистые брови. Всем им недавно перевалило за двадцать пять. Но Золотарев выглядел старше: носил шикарные гусарские усы.

После рейдов в глубь территории противника полет в пункт «Н» на буксире у лидера представлялся истребителям легкой прогулкой с нянькой. Линия фронта змеилась где-то далеко в стороне, да и обстановка в воздухе была иная. Во всяком случае, по эту сторону линии фронта можно было уже не бояться внезапных атак немецких асов.

По тому, как спокойно плыли за ним звенья, Тюрин видел: ребята не очень беспокоятся, что на их головы могут неожиданно упасть камни с неба.

Тюрин никогда не доверял чистому небу. Он усилил наблюдение за воздухом, но ориентировку вел слабо. За нее он тоже полностью положился на опытную «няньку» и лишь изредка посматривал на землю. Однако, когда истекло время прохода последнего контрольного ориентира, Тюрин спросил лидера:

— Как идем?

Ему ответили:

— Спокойно. Идем точно.

То ли Тюрин устал за войну, то ли поддался благодушию в предвидении скорой полной победы над врагом, — но тут он, Тюрин, никогда никому не веривший на слово и никогда не нарушавший сам дисциплины полета, тут он почему-то не уточнил, насколько верно его ведут.

Вскоре, услышав команду лидера: «Снижаемся», Тюрин понял: аэродром «Н» уже близко, начал приглядываться к земле внимательнее. Вот он увидел сквозь мутный воздух на земле впереди плешь аэродрома. Вокруг нее — подковки капониров, какие-то машины и развалины служебных построек. Все, что он увидел издалека наметанным на аэродромы взглядом, представлялось обыденным и не вызвало никаких сомнений в том, что они у цели, что плешь, расчищенная в снегу, и есть КПМ, конечный пункт маршрута, еще одно его, Тюрина, пристанище на фронте.

Получив с борта ПЕшки подтверждение цели, Тюрин с ходу повел свою четверку ЯКов на посадку. Остальные звенья, как им и полагалось, стали в круг, каждое дожидалось своей очереди на посадку и прикрывало командира от возможных внезапных атак с воздуха.

Ну, а «нянька», уверенная в том, что вывела истребителей в пункт «Н», покачала крыльями и развернулась на обратный курс.

Как лидер разворачивался, Тюрин видел из кабины, когда он и летчики его звена уже срулили с посадочной полосы, выключили моторы. И тут Тюрин еще увидел такое, от чего его мужественное скуластое лицо налилось нездоровым жаром.

К их самолетам с окраин аэродрома суетно бежали люди в форме солдат Гитлера, а на всех возможных направлениях взлета становились автомашины различных назначений с немецкими надписями на кузовах.

Кажется, раньше, чем Тюрин, это заметили его подчиненные, кружившие над аэродромом. Но они ничем не могли помочь товарищам. Горючее было на исходе. Подгоняемые лаем зениток, звенья, круто снижаясь, уходили па восток. Пункт «Н» находился там. В каких-то сорока километрах, только по ту сторону линии фронта, которую группа перемахнула, не заметив когда, и вышла на прифронтовой аэродром противника.

Экипаж лидера допустил ошибку всего в два градуса по курсу в начале пути и не почувствовал, когда пересек линию фронта. Не увидел он также, укачанный мирной тишиной, что маленький площадочный ориентир, на который их вынес в конце пути навигационный ветер, лишь внешне похож на заданный. Если бы пройти по прямой еще минуту — всего шестьдесят секунд, строго выдерживая расчетное время полета, тогда ошибка, наверное, выявилась бы сама по себе и ее можно было бы еще исправить.

А сейчас роковую ошибку должны были исправлять четверо: Тюрин, никогда не доверявший чистому небу, воздушный гусар Золотарев, старший лейтенант Погосян и лейтенант Ковалев, скромный парень с такими же сросшимися, как у Погосяна, бровями.

Надежно обложив ЯКи, немцы залегли в ста метрах от них.

Опыт войны подсказывал немцам: чем безнадежнее положение русского, тем он ожесточеннее дерется.

Можно было подождать, когда русские, обессилев, сдадутся. Осталась стоять в полный рост лишь одна фигура с муравьиной талией. Она крикнула со злорадством:

— Гутен абен, рус!

Потом подняла над головой автомат, дала короткую очередь в воздух.

Тюрин, сжав челюсти, внешне спокойный, сошел на землю, но, увидев, как Погосян при этом достал пистолет и сунул его стволом себе в рот, бросился к нему:

— Ты что, спятил? Отставить! У тебя шестнадцать патронов!

Подбежал Ковалев. Подполковник легко толкнул его кулаком в плечо.

— Не дрейфь, лейтенант. Многого не обещаю, если же придется умереть, то умрешь героем.

Золотарев неподалеку разглаживал ладонями заломы от лямок парашюта на своих бриджах и нещадно ругался.

— Поднавалила нам ПЕшка, командир. Ну, выберусь я из этого клозета…

— Мы тоже хороши!.. — оборвал его Тюрин.

Со стороны можно было подумать: летчики перед тем, как поднять руки, приводят в порядок себя, свои мысли.

Тот, с муравьиной талией, повесил автомат на шею, присел, слепил из мокрого снега шарик, бросил в сторону пленников, засмеялся и что-то громко брякнул. По цепи прокатился хохот.

Тюрин воспользовался этим, тихо скомандовал:

— Развернем на сто восемьдесят два крайних ЯКа и будем защищаться. — Он хотел добавить: «До последнего патрона», но не решился, сам испугавшись назначения последнего патрона. И сказал другое: — До подхода наших. Они заправятся и вернутся.

Отстопорить хвостовое колесо нажатием на руль глубины и развернуть самолеты в нужном направлении не представляло сложности.

Прежде чем немцы, встревоженные подозрительной возней осажденных, успели приблизиться к ним, те уже, действуя дружно, сделали свое дело и опять сидели в кабинах.

Видимо, решив, что русские все же попытаются взлететь, гитлеровцы бросились к ним и открыли стрельбу по колесам самолетов. В ответ Погосян разрядил целую обойму. Вырвавшиеся вперед отступили.

Снова послышался режущий дискант того, с муравьиной талией:

— Чушка! — и он принялся считать: —Аен, цваен…

«Нервничает Погосян», — подумал Тюрин, не сводя налитых гневом глаз с серо-зеленого кольца, медленно сжимавшегося.

И вдруг ему пришла в голову мысль: «Положить ЯКи на живот, использовать бортовое оружие».

— Шасси! Шасси! — закричал Тюрин, повеселев, и первый поставил кран шасси на уборку.

Самолет послушно подобрал ноги. Теперь бортовое оружие было направлено прямо в сжимавшее их кольцо.

Тюрин нажал гашетку. Струи огня, выплеснувшиеся из-под капота мотора, на миг ослепили его. Рядом и сзади ЯКи тоже легли на живот и тоже забарабанили из пушек.

Поле вмиг ожило. Всюду вздыбливались снопы из грязи и мокрого снега. Метались, падали, вставали и опять падали люди в ненавистной Тюрину военной форме.

Погосян что-то кричал по-армянски и смеялся. И вдруг оборвался его смех. Точнее, потонул в грохоте огненного шквала, обрушившегося на крепость, возведенную русскими из ЯКов на немецком летном поле. По ней били отовсюду. Теперь били из всего, что только могло извергать огонь и металл, даже из ракетниц.

Первым оделся в красную, полощущуюся на ветру рубашку самолет Золотарева. От него огонь пополз во все стороны по земле. Горел бензин, выливавшийся из пробитых баков.

Раненный в грудь, Золотарев с трудом выбрался из кабины, приковылял к Тюрину:

— Больно, командир. — Он хотел показать на грудь, где болело, но не смог поднять рук. — Больно. Я уже не боец. Пристрели. Ты же, знаю, не трус.

Тюрин, закусив губу, выстрелил из пистолета.

Золотарев упал. Но как он падал, Тюрин не видел. Он бросился на помощь Ковалеву, в предсмертных судорогах колотившемуся о борт. Но не добежал, закрыл лицо руками, согнулся, закружился на месте. Его ослепило взрывной волной. Взорвалась машина Ковалева.

Уже тронутое вечерней синевой, небо посветлело от горящих ЯКов, и в нем, точно мотыльки под куполом абажура, роились мириады искр.

Но вот пожар стал постепенно угасать. Лишь легкая зыбь огня еще плескалась возле скелетов самолетов, да еще вздрагивали на ветру столбы едкого дыма, обозначавшие место гибели подполковника Тюрина и его троих летчиков.