Угол атаки

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Заканчивались светлые дни. Еще в конце ноября над долиной стали грязные отары облаков. Они прилипали к горам и, разбухая на глазах, заволакивали холодеющее солнце.

Пробивать облака разрешалось только опытным инструкторам. Курсанты обычно ныряли в манящие голубизной разводья, которых оставалось все меньше, как и дней уходящего года. Однако гул самолетов в долине не спадал ни днем, ни ночью. В ненастье лишь опускался ниже, вроде бы стлался у самой земли, и оттого делался глуше, тоскливее, будто у самолетов под слоем дюраля билось живое сердце, чувствительное к сырости.

Хотя и победным был уходящий год и уже угадывался близкий конец войны, Ставка Верховного командования не снижала плана выпуска летчиков. Не давала она скидок и на погоду.

С аэродрома Особой эскадрильи по-прежнему раз в неделю поднимался «Дуглас», увозя в боевые полки новое пополнение.

Поточная — «поточно-зажимная» система, введенная капитаном Парамоновым, себя оправдывала. Заключалась она в том, что курсантам, почему-либо вырвавшимся вперед по программе, давали зеленую улицу. Затем брались за остальных. Но тоже сообразно системе. А на очереди уже числились парни, присланные из других учебных эскадрилий. Даже уход с поста комэски не мог нарушить строгого ритма работы этого своеобразного конвейера. И лишь в том случае, если выбывал из строя инструктор, в конвейере образовывалась брешь — тревожная для всех его звеньев.

Когда курсант случайно сбил в воздухе Шмакова, своего учителя, он и трое его товарищей оказались в положении пасынков. Борщева, занятая своим делом, выполняла с каждым не более одного полета в неделю, лишь бы поддержать в учлетах чувство воздуха. И те бессменно несли службу в команде аэродромного обслуживания. К счастью всех четверых, недолго. Со стажировки вернулся Иволгин, Борщева ему поручила опеку.

До конца года Иволгин подготовил еще пять летчиков, сам ввелся в строй к полетам ночью и работал теперь и ночью. Он был загружен настолько, что не мог выкроить из распорядка времени — ответить на письмо матери. Мать его вроде не понимала того, что война еще не кончилась. В каждом письме звала сына домой в Кропоткин и неизменно с обидной придирчивостью спрашивала: «Может, он забыл родной дом, может, женился на басурманке, и мать для него давно отрезанный ломоть, старуха с чужого двора?».

Иволгину хотелось подробно рассказать матери о своей службе. По сколько он ни брался за перо, на бумагу ложились все те же скупые телеграфные строки, сдобренные в конце поцелуем. Кроме того, Иволгин, в меру ему дозволенного по должности, занимался, как иронически отмечала Борщева, «пропагандой стажировочной хроники». С этим его посылали и в другие подразделения школы. Где бы Иволгин ни выступал, ни вспоминал дни, прожитые в эскадрилье Казакова, он всюду заострял суть своего последнего разговора с Васюковым. А вот ее-то Борщева отвергала. Она усматривала в васюковских пожеланиях инструкторам излишнюю, необязательную в тылу, меру летного нажима на курсантов. Иволгин догадывался, почему его командир звена занял такую позицию в решении важного вопроса. Еще в сентябре, о чем он узнал, когда возвратился со стажировки, пропал без вести Костя Борщев-старший. Вылетел на штурмовку крупной базы противника и на свой аэродром не вернулся — сообщили Полине фронтовые товарищи мужа. В тревожном ожидании хоть каких-нибудь сведений о Косте Борщеве сделалась раздражительной, и ею овладел какой-то неистребимый дух противоречия, особенно ощутимый в спорах вокруг завещания Васюкова. Борщева, потеряв мужа в преддверии окончания войны, растерялась, плохо управляла своими мыслями и потому отвергала навязывание курсантам предельных нагрузок. Она их по-матерински жалела. Этот ее необычный, чисто женский настрой мыслей в военном деле Иволгин почувствовал давно, еще когда он выступал с воспоминаниями о стажировке перед собранием старых друзей, в день возвращения в долину: Борщева его слушала с нескрываемым разочарованием. Впрочем, не она одна бесспорно встретила заявление Иволгина, как это, в свою очередь, сделал Шмаков. Собрались тогда на левом фланге якорной стоянки в перерыве между дневной и ночной сменами. Иволгин горячо и взволнованно вкраплял в васюковское некоторые свои раздумья.

— Из боязни иметь ЧП, — заявил он в конце, — лично я поступал таким образом. Тягает курсант машину — не уступал, тоже тягал до потемнения в глазах. Но сам его на критические углы атаки не затягивал. Не справится, думал, свалится, а ты потом пиши объяснения…

В ряду инструкторов кто-то не удержался, глухо выкрикнул:

— Точно, Иволгин. Тем же грешны!

Но тут внезапно поднялся Старчаков. До того он спокойно сидел на корточках рядом с Парамоновым.

Старчаков поднялся и, перебивая докладчика, произнес:

— Товарищ младший лейтенант, ваше заявление дурно пахнет. Я в воздухе с курсантами не бываю. А на земле вижу: ребята они все бравые, крепкие. И возможно, вовсе не слабая летная подготовка, а другое, товарищ Иволгин, мешает молодым пилотам, нашим выпускникам, проявить себя в бою.

Парамонов, вскинув голову, повернулся к замполиту.

— Например, Федор Терентьевич?

— Например, — Старчаков подумал и не очень уверенно ответил: — Смена обстановки, смена машин, новые требования…

— На этот счет, — несдержанно начал было Иволгин, а комэска кинул на него строгий взгляд. Иволгин умолк.

Но Старчаков уже сел.

— Пусть говорит, Герман Петрович. Я его тоже прервал.

Нервно дернув плечом, Иволгин вначале обратился к комэске:

— Разрешите?

И, получив разрешение, продолжал:

— Насчет смены обстановки, машин и тому подобное покойный лейтенант Васюков сказал однажды: «В авиации все везде одинаково. На фронте разве что нервам щекотней. По-ученому — психологический фактор острей. Ну, а по-нашему, по-летному — мандраже».

Все засмеялись, но невеселым смехом.

— Вот видите, Иволгин, — подхватил Старчаков, едва смех смолк, — а разве это самое «мандраже» не могло явиться причиной роковой ошибки в пилотировании у необстрелянного летчика?

Старчакову хотелось отвести от эскадрильи или хотя бы смягчить обвинение. Он знал, как работали в долине люди, верил в их честность. То, что Старчаков услышал от Иволгина, не укладывалось у него в голове. Потому как умаляло, принижало сделанное эскадрильей ранее. Сам он не летал, следовательно, не мог проверить, сравнить методику обучения у разных инструкторов. Вмешиваться же в дела инструкторов наобум замполит не смел. Оказавшись сейчас сам в положении слабо подготовленного летчика, несостоятельным внести ясность, замполит с нетерпением ожидал слов комэски. Но и тому, понял Иволгин, было нелегко найти ответ. Согласиться — значит признать и свой стиль работы непрочным. При Тюрине ЧП в долине случались в основном из-за сумятицы трудного времени, нервного перенапряжения у людей. У Парамонова личный состав работал спокойно, катастроф нет. Но получается вроде — нет и должного качества подготовки летчиков. Где же золотая середина? Было над чем поломать голову и Герману Петровичу.

Он не мог не принять обвинений, которые прежде всего ему, командиру Особой эскадрильи, привез Иволгин с фронта. Не мог он также не признать правильными и выводы самого Иволгина. Но самое неприятное заключалось для Парамонова не в этом. В конце концов, в семье не без урода. Основная масса выпускников эскадрильи воюет отлично. Это общеизвестно. Парамонова угнетало другое — выбор решения. Какое решение принять по замечаниям боевых летчиков? Не прислушаться к ним нельзя.

Над этим он долго и размышлял. Тем не менее ни к чему конкретному не пришел. Парамонов не имел права изменить программу подготовки воздушных бойцов военного времени. Не имел он права и добавлять полеты сверх нормы курсантам инертным. Ну, скажем, давать десять там, где полагалось пять. На десять — программой не отводилось ни времени, ни ресурса техники. Не имел он права и отчислять отстающих и перегружать их в полетах. Любого способного инструктор, командир звена и он, комэска, должны научить всему, что требуется на войне. И без потерь.

Поглядывая на Парамонова, терзавшего зубами сухую травинку, Иволгин чувствовал, в какое затруднительное положение тот попал. И наперед знал — ответ будет общим. Положение комэски представилось Иволгину таким, каким оно сложилось для него в первом неучебном воздушном бою. Все знал: как атаковать, стрелять, когда и сколько нажать на рули, тем не менее сам едва не стал жертвой «мессера».

«Есть в становлении летчика моменты, — отметил Иволгин про себя, — когда не знаешь и никто не подскажет тебе, где та в летном деле грань, до которой нет настоящего воздушного бойца, за которой теряешь человека».

Иволгин знал, во всяком случае догадывался, трудно комэске будет дать сейчас ответ, команду четкую, для всех ясную, исключающую летные происшествия и у них в эскадрилье, и на фронте по причине какой-то недоученности летчика, по вине инструкторов.

Парамонов, словно выигрывая время для окончательного решения, вначале ответил Старчакову:

— «Мандраже», Федор Терентьевич, это уже область психологии. Нам в эту область сегодня недосуг глубоко вторгаться. — После чего Парамонов тоже поднялся и строго отрубил: — Конец спорам! Летному составу принять к сведению то, о чем здесь говорилось. Но при работе с курсантами в воздухе не перегибать палку.

Иволгин хотел спросить: «А мера? Где же мера, сколько можно гнуть? Случается, и лошадь спотыкается». Хотел спросить, но промолчал, зная, что этим вызовет новые долгие споры. Собрание и так затянулось. А уже подошла пора одним выводить ЯКи в «ночное», другим, в частности ему, Иволгину, обедать и спать. Потому Иволгин промолчал. Но он свой вопрос задал Борщевой, когда они остались с глазу на глаз в быстро темнеющем поле.

Она ответила резко, притом официально, словно они узнали друг друга недавно, на прошедшем собрании.

— Вы мне не нравитесь, младший лейтенант. Много нагородили лишнего в этой вашей пропаганде стажировочной хроники. — И не дав опомниться, продолжала ледяным тоном: — По-вашему, выходит, мы стали работать хуже, чем при Тюрине.

— Хуже — нет. Излишне осторожно, — сдержанно заметил Иволгин. — Но с чем вы не согласны, конкретно? Во всяком случае, я считаю, Васюков был прав. После того, как за высокую аварийность сняли Тюрина, лично я сказал себе: «Теперь нужно осторожней, плавнее».

Она не смогла или скорее всего не захотела ответить на вопрос прямо.

— А вы как еще хотели? Как можно иначе? Матери нам доверили самое для них дорогое — своих сыновей.

— Потому и надо их беречь, сыновей, товарищ лейтенант.

— Беречь! А вы к чему призываете с Васюковым? К естественному отбору? Так выходит? Войне уже виден конец. Виден…

Иволгин оторопело отшатнулся и, чтобы не наговорить грубостей за обидные слова, прикусил губу. Он тогда впервые видел Полину такой взбешенной. Но, догадываясь, чем это вызвано, возразил осторожно, мягко:

— Ну, это вы слишком насчет естественного отбора.

Борщева улыбнулась. Но не ему. Она в эту минуту посмотрела в сторону самолетного ящика Парамоновых, из которого выскочил и скрылся за углом головастый Борщенок.

Иволгин помолчал и тронул задумавшуюся мать за плечо:

— Беречь, Полина, не означает играть в поддавки с нашими курсантами. Послабим мы здесь, парни будут самыми несчастными там. Враг не пожалеет. С ним нужно драться. Драться так, чтобы победить. Для этого и послали матери на выучку нам своих сыновей.

Она раздраженно сцепила пальцы:

— Довольно, Иволгин. Довольно меня просвещать. Работай, как приказал комэска…

Такой был трудный день у Иволгина в октябре. И сперва только эти мысли о ясном и туманном не позволяли ему написать обстоятельное письмо матери. Потом в долине поселилась Брагина. И он весь потянулся к ней — радостно, нетерпеливо, не утруждаясь выяснением того, почему Ната, близкая знакомая начальника, оказалась на службе на самом отдаленном от города неблагоустроенном участке.

На старте Ната дежурила чаще в дневное время. Иволгин подходил к ней запросто, на правах старого знакомого. Ната встречала его свойской улыбкой, вероятно, по тому же праву. Но разговор у них на старте получался обычно коротким. А когда зачастили дожди, они совсем перестали видеться.

Ната от дождя пряталась в кабине санитарной полуторки. Иволгин же в ливень со своими курсантами забирался под крыло ЯКа. Это Ната видела не раз из кабины полуторки. А если дождь сыпал мелкий, Иволгин куда-то улетал и порой не возвращался долго. Однажды Ната неожиданно для себя обнаружила, что, когда Иволгин улетал в дождь и не возвращался долго, у нее начинало учащенно биться сердце. Она приоткрывала дверку и прислушивалась к гулу в воздухе, так же как в тылу у немцев прислушивалась к рокоту самолетов, пролетавших высоко над головой, угадывая: чьи плывут — свои или чужие.

После полетов иногда, обычно дождливым вечером, Иволгин приходил к своему командиру звена домой уточнять задание. И здесь им удавалось переброситься несколькими словами.

В большой землянке с тамбуром Ната с дочерью занимала угол, ранее принадлежавший Фаечке.

Входя, Иволгин здоровался с ребятишками за руку. После садился на пол и затевал с ними «борьбу». И уже потом одергивал гимнастерку, приглаживал волосы и спрашивал у Борщевой разрешения уточнить задание на завтра.

Полина это терпела лишь из уважения к квартирантке. Она видела: Нате не в тягость поздние визиты Иволгина и нравится его возня с ребятишками. С Борщевой она только с неделю пожила спокойно, душа в душу. Затем дружба их стала расклеиваться. Они почти перестали разговаривать и, похоже, вынужденно терпели друг друга. А все из-за детей. И Борщенок, и Валюха-цокотуха были страшно упрямы. Часто, деля какую-нибудь безделушку, дети дрались, царапались, на что матерям не раз жаловалась Фаина Андреевна. Она брала детей к себе на день.

Ната по вечерам скучала. И не скрывала от Борщевой свое желание увидеть Иволгина в просторной теплой вдовьей норе. Хотелось услышать чье-то живое слово. Близость дочери, ее детский лепет стали для Наты привычным, частью ее самой.

Борщева посылала в Москву розыск и получила ответ: «Ваш муж в списках погибших и пропавших без вести не значится». В тот день Ната ее почти не видела на земле, хотя сыпал мелкий дождь и облачность до половины закрывала горы. Борщева летала и с курсантами, и с летчиками звена — у них проверяла технику пилотирования в сложных условиях. Вечером же она, как только добралась до постели, упала на нее, в чем была. А несколько позже в дверь землянки постучал Иволгин и, приоткрывая дверь, спросил бодрым голосом: «Можно?» — «Можно», — ответила Ната. Однако на этот раз Иволгин пришел не к ней и не один — с товарищами, со Шмаковым и еще какими-то летчиками. Тех Ната не успела разглядеть в тамбуре. Борщева лежала с зажмуренными глазами. Она слышала только его голос, Иволгина. Подумала: опять явился уточнять задание и, не открывая глаз, резко бросила:

— Слушай, Анатолий. У тебя что, склероз? Бегаешь уточнять. Дай ты нам, бабам, спокойно после работы посидеть с детьми.

Он смущенно вспыхнул, и вместе с ним смутилась Ната. Они понимающе переглянулись, и он ушел, виновато объясняя товарищам:

— Не до нас сейчас Полине. Да и устала она. Жаль ее. Зря Полина треплет себе нервы. Лично я не верю, братцы, что Борщев наш погиб. Да еще неизвестно, где и как. Не такой он парень. А если погиб в самом деле, то с музыкой. Мы о Борщеве еще услышим.

— Уж это точно, Иволга, — буркнул Шмаков, горбясь под дождем.

Около полуночи седьмого января Иволгина разбудили частые винтовочные выстрелы. Вскакивая, он еще услышал заунывный звон. Били в рельс. Кто-то из летчиков подхватился раньше и с зажженной спичкой тянулся к четырехфитильной жестяной банке. Прежде чем воспламенились фитили, на пороге землянки вырос курсант с повязкой дежурного по штабу.

— Штормовая тревога! — закричал он и, борясь с порывами ветра, несшего в землянку стужу и белые липкие шмотья, начал закрывать дверь.

Снег посыпал еще вечером, спокойный, крупный. Метель разыгралась совсем неожиданно. Люди заметались возле самолетов. Штормовой ветер срывал чехлы с ЯКов, разламывал пожарные щиты, как мячики, гонял по стоянке пустые бочки.

Легкий ПО-2 покачивал на сильном ветру винтом в чехле, и казалось, вот-вот сорвется с якорей. Тут распоряжался Шмаков. Он принял ПО-2 после госпиталя временно. Связная машина еще числилась за ним. И сейчас он вместе с курсантами пытался удержать легкую, рвавшуюся за ветром, машину.

В рельс, подвешенный к перекладине под фонарем, кто-то, невидимый в пурге, бил не часто, но сильно. Теми, кто стрелял, командовал старшина Зорка. Выстрелами и набатным звоном подавали сигналы людям, заблудившимся в степи.

Все это Иволгин узнал в штабе, куда его вскоре вызвал комэска. Парамонов сидел за своим столом, мокрый от таявших на нем снежинок. Ставя задачу Иволгину, он поглядывал на телефонный аппарат — ждал какого-то звонка.

Парамонов раньше других офицеров узнал о шторме. Вначале он побежал на стоянку, где уже мелькали фигуры курсантов, механиков самолетов. Но, услышав стрельбу и удары в рельс, бросился к штабу. Здесь Зорка ему доложил: звонили из караульного помещения — пропал карнач. Пошел проверять посты и в караулку не вернулся. А со станции Зорке позвонил начальник и сказал: ищите троих офицеров. Усатый капитан и с ним два молоденьких лейтенанта сошли с поезда и напрямки — в ваш городок.

Парамонов догадывался, кто они такие. В эскадрилью командировались фронтовые офицеры-летчики на переподготовку после госпиталя.

— Почему же твой земляк, старшина, — гневно взмахнул руками Парамонов, — не оставил офицеров у себя до утра?

Одутловатое, в мелких морщинах лицо Зорки потемнело.

— Оставлял, товарищ капитан. Только их старший, капитан, сказал земляку: «Плевать мы хотели на вашу метель. Не такое видали».

Иволгина Парамонов вызвал не случайно. Исчезнувший караульный начальник сержант Самсонов был из его новой летной группы. Курсант редкостный, крепкий, умный, награжденный двумя орденами Славы. Самсонов летал стрелком на «Ильюшиных». А на фронт ушел с четвертого курса авиационного института.

Иволгин неспроста вспомнил об этом. Ему не верилось, что вот такой бывалый, грамотный парень может заблудиться в степи даже в пургу. Тем не менее в душу закрадывалось беспокойство: «Почему не может? В такой свистопляске может и опытный полярник оказаться под снегом. Найдешь его потом, когда снег растает». — И он тоже уставился на телефонный аппарат, ожидая звонка из караулки с хорошей вестью.

Только телефон молчал. Не вытерпев, Парамонов крутнул ручку. Получив неутешительный ответ от разводящего, он колюче уставился на младшего лейтенанта.

— Ваше решение?

— Искать! Искать Самсонова надо, товарищ капитан.

— А командированных?

— Заодно уж.

— А где искать?

— В долине, конечно.

— Она десять километров в ширину, двести в длину…

Парамонов позвал Зорку. У того от волнения па лбу выступили крупные капельки пота.

— Ваше решение, старшина?

— Искать людей, товарищ капитан.

Втроем они наметили план поиска. Предполагалось: сержант, промахнув на обратном пути караульное помещение, плутает где-то в том же районе. В районе караульного помещения, если они двигались от станции строго прямо, теперь уже должны быть и офицеры из госпиталя.

Помощником Иволгину комэска назначил старшину, выделил им десять курсантов и приказал взять веревку.

— Растяните веревку и держитесь за нее. Не то сами потеряетесь.

Они отошли от штаба правым флангом к слюдяной луне. Снегу навалило уже по колено. А главное, идти мешал ветер, валил с ног. Ветер дул будто бы тоже белый. Иволгин видел лишь рядом идущего да еще иногда луну. В дымчатых вихрях, не очень морозных, луна появлялась на секунды какая-то бесцветная, вроде слюдяная. Иволгину представлялось — луна тоже, как и вихри, мечется из стороны в сторону.

Концы веревки держали Иволгин и Зорка. Хлопки выстрелов сзади слышались недолго. Скоро на ресницах начал таять снег, образуя ледяную корку. Приходилось бросать веревку и спасать глаза. Иволгин боялся, как бы поисковому отряду самому не попасть впросак, не заблудиться. Прикрывая глаза меховой крагой, он часто поглядывал вверх. Луна все-таки помогала ориентироваться в кипенной степи.

Продвигались вперед тяжело, словно тащили бредень. Примерно через час Иволгин почувствовал — веревка неожиданно натянулась: в их «бредень» попались трое. Все трое были в хромовых сапогах, фуражках и офицерских шинелях. У одного на лице проглядывались большие растрепанные усы. Офицеры втянули головы в поднятые воротники, продвигались вперед спиной к негру. Идя так, они, наверное, к рассвету встретились с горами, если бы до них дошли, не окоченев раньше.

— Капитан Котлов! — не представился, а скорее торжественно объявил усатый, похлопывая себя по щекам и пританцовывая. Он нисколько не удивился, увидев себя в окружении незнакомых людей, и, все сильней пританцовывая, с той же торжественностью в голосе спросил: — Братцы! Где можно достать литровку спирту? Любые карбованцы за нее дам.

Усатый капитан уже хватил где-то раньше, но начал протрезвляться.

— На сегодня с вас хватит, — улыбнулся Иволгин и тут же озадаченно поморщился.

Он не знал, что делать дальше. Поставить командированных в цепь и вместе с ними искать Самсонова? Замерзнут окончательно. Вести в городок? А может, и Самсонов топчется где-то тут, поблизости. Отправить одних? Вряд ли сами найдут жилье.

К Иволгину склонился Зорка. Он догадался, чем встревожен младший лейтенант.

— Разрешите мне одному сопровождать? А вы ловите Самсонова. За меня будьте спокойны. Нюхом доведу. Лейтенантов возьму под руки, а товарища капитана поставлю впереди, левым боком к месяцу. Так и пойдем. Как только товарищ капитан вихнется с прямой, так и сивушный дух вихнется. Подправлю, и снова вперед.

Иволгина даже развеселила такая изобретательность старшины. Он отпустил его. Курсанты опять растянули веревку и сами, не дожидаясь команды, побрели дальше.

Самсонов в «бредень» никак не попадался. Тревога за него усиливалась, забирала последние силы. Иволгин перестал поглядывать на часы. Уже перед рассветом он уловил обостренным слухом таинственный напев телеграфных проводов. Провода вывели на станцию. Отсюда Иволгин позвонил в штаб.

Парамонов, узнав, откуда звонит младший лейтенант, радостно крикнул в трубку:

— Порядок, Анатолий! Ночуйте у начальника станции. Самсонова твоего старшина уже чаем поит. Сам восстановил ориентировку. Петлял, пока не споткнулся о печную трубу землянки. А командированные давно спят. Отдыхайте и вы…

Буря утихла на третьи сутки. Тоже ночью и внезапно. Но еще долго, до конца января, в штабе эскадрильи постоянно раздавались тревожные звонки.

В ту же ночь, как только перестало мести, ударил сильный мороз. В степи, на зимнем пастбище, за сотню верст от авиагородка, под снегом оказались тысячи колхозных овец — все стадо Тазабека. Того самого Тазабека, чабана-аксакала, что в трудное лето сорок второго года принес начальнику школы мешок денег и сказал: «Купи себе железных птиц. Если у тебя не будет железных птиц — откуда там, на войне, красный крылатый люди возьмется».

О размерах бедствия на пастбищах в авиагородке узнали в полдень. Рано утром все население гарнизона вышло отрывать самолеты, расчищать взлетно-посадочную полосу. Лопат недоставало. Снег рубили даже штыками, и люди на себе оттаскивали в стороны глыбы.

Наравне со старожилами долины старались прикомандированные. Усатый капитан, Котлов, торопился вернуться на фронт. И страшно огорчался тем, что из-за погоды уже просидел в тылу лишние дни. Он, в свитере, рослый, с длинными крепкими руками, врубался в сугробы, раскидывая глыбы быстрее всех. И больше всех говорил. А отдыхал вначале возле Наты. Потом, не найдя с ней общего разговора, пристроился к Борщевой. Иволгин слышал, как Полина зло сказала Котлову:

— Вы слепите себе снежную бабу, капитан, и с ней обнимайтесь. Горяч больно. Мужиков у нас хватает. Работники нужны… — После Котлов больше не подходил к женщинам.

В то же самое время, в полдень, Парамонов получил от Анохина приказание — выслать на разведку отар связной самолет. Об этом его, Анохина, попросил секретарь областного комитета партии. Сразу начали отрывать ПО-2, греть и ставить на лыжи.

На разведку со Шмаковым должен был лететь Кухарь. Он знал места кочевья Тазабека, бывал там.

Уже когда Шмаков собирался запустить мотор, к нему, запыхавшись, подбежал Котлов в коротком ему курсантском комбинезоне.

— Я с тобой на разведку, — категорически заявил он и, отстранив широким жестом Кухаря, полез в заднюю кабину.

Пока Шмаков пытался понять, с чего вдруг комэска переменил решение (он посчитал это новым приказом комэски), Кухарь вцепился в капитана и потянул его от самолета.

— Отставить, отставить.

Котлов глянул на него с улыбкой.

— Салага! Гвардейцу поперек дороги становишься, да?

— А мы тоже гвардейцы! — не растерялся Кухарь. Длинный, худой, с выпуклыми глазами, он был похож на бедового нескладного подростка. — Мы тоже гвардейцы, — повторял Кухарь, не отпуская капитана. — Мы тоже… Ни разу еще без приказа не отступали.

Подоспевший Парамонов, узнав о причине задержки вылета, велел Котлову следовать за ним.

Тот нехотя подчинился.

— Ну и арап, — хохотнул Иволгин, который прибежал проводить Шмакова. — Сам арап, видел арапов… Не вышло! Не на того, усач, нарвался. Молодец, Кухарь-ухарь! — Он помог механику привязаться ремнями и, пятясь от самолета, крикнул: — Володя! Привезите на шашлык с бараньей разведки!

Иволгин легко шутил, потому как в долине, у них в эскадрилье, от бури пострадали, в основном, пожарные щиты и фонарь «летучая мышь», тот, что висел на столбе возле штаба.

Полет Шмакова на «баранью разведку» Иволгину представился вполне оправданным лишь с точки зрения секретаря обкома. Понятно, тому хотелось и полагалось знать, срочно выяснить, как там в открытой степи скотоводы, а равно и отары перенесли сердитый разгул января. Тогда еще никто не знал и не мог представить себе всего того, что суждено было увидеть первым, Шмакову и Кухарю.

В степи на зимних пастбищах замерзли пастухи. Тазабека откопали в овражке. Старик сидел, скрестив ноги, в треухой лисьей шапке, крепко прижав к груди спрятанных им под тулупом двух ягнят, которые родились в недобрый час. Ягнят мороз не тронул. Они задохнулись в тепле, в объятиях доброго человека.

Об этой трагедии Иволгин узнал позже. И ему почему-то сразу подумалось: если бы Тазабек бросил ягнят, он не погиб бы. Нашел бы, как увернуться от смерти. Ведь он же аксакал. И конечно же, не в первый раз попал в такую метель. А вот не бросил и… готов. Кто заставил рисковать? Какая сила? Какой закон?

Но тут Иволгину вспомнилось: Васюков в бою — босой, без шлемофона. Шмаков едва не сгорел, сберегая простреленный конус. И еще несколько случаев, когда люди безо всякого принуждения и, казалось, вопреки здравому смыслу, жертвовали собой. Вспомнил и решил — есть такая сила, такой закон, по которому человек должен и обязан рисковать. Неписаный закон. Общий для всех и в то же время — у каждого свой в сердце, в его душе.

Брось Тазабек ягнят на произвол судьбы — это уже был бы не он, не Тазабек, не вожак чабанов и, конечно же, не аксакал, не мудрец. А Васюков наверняка бы стыдился показывать людям свою Золотую Звезду, если бы он, находясь у боевой машины, не нашелся, как отразить коварный удар врага.

И он, Иволгин, будет стыдиться своего летного звания, если не выполнит наказ Васюкова…

Шмаков возвратился часа через три с четырнадцатилетним внуком Тазабека. Парнишка обморозился, нуждался в срочной врачебной помощи.

Кухаря лейтенант оставил на месте бедствия, где тот сразу нашел, как обогреть пострадавших. Сложил штабелем мерзлых баранов, облил бензином, поднес спичку. Смрадный костер согревал и его, отгонял волков — они стаями кружили в степи, и служил сигналом самолетам, посланным Анохиным позже на выручку чабанам.

Шмаков за Кухарем не вернулся. К вечеру стало возможным начать полеты на ЯКах. Лейтенант получил новое задание: провезти на «спарке» слушателей-офицеров, что прибыли в эскадрилью на переподготовку. Провезти и, если они не утратили летные навыки, дать потренироваться самостоятельно.

Усатый капитан, узнав об этом приказе от Шмакова, взъерепенился, побежал к Парамонову.

— Меня провозить?! — Он небрежно похлопал Парамонова по плечу: — Ну, знаешь ли, комэска… Видел я провезенных вами. В земле видел… без боя. Я хоть и давно не нюхал воздуха, но и тебе не позволю меня провозить, не только твоим мальчикам. Ты давай мне боевую машину. Я полетаю, а тебе доложу, когда с меня хватит.

Парамонов выслушал его спокойно и спокойно спросил:

— У вас все, товарищ гвардии капитан?

— Да! — ответил Котлов и стал надевать кожаные перчатки. — Не будем время терять дорогое. Меня кореши на фронте ждут.

— Жаль! — Парамонов повысил голос. — Напрасно ждут. Разрешаю вам, товарищ гвардии капитан, позвонить полковнику Анохину и передать ему — комэска вас к полетам не допускает. Идите звоните.

Гвардеец, кажется, не ожидал такого оборота. Вначале он захохотал. Затем сосредоточенно покрутил усы и, наконец, поворачиваясь спиной к Парамонову, едко заметил:

— Брательник!.. Кому приказываешь? Я на фронте эскадрильей командовал! А ты мне — идите звоните…

Звонить Анохину Котлов не пошел. Пользуясь тем, что командир эскадрильи вскоре собрал личный состав на инструктаж, он спокойно выбрал машину, вырулил на старт и с ходу погнал ее на взлет по проторенной тракторами в глубоком снегу траншее.

Все это произошло на глазах у Наты. Дежурная медсестра находилась недалеко от СКП и не сразу поняла, что случилось с ЯКом, который вихрем пронесся возле нее. Пробежав метров сорок, ЯК внезапно окутался густым белым облаком и затих. Ната сердцем почувствовала — случилось какое-то несчастье. Она побежала к самолету, на ходу расстегивая санитарную сумку.

Но Котлов уже шагал ей навстречу. Шагал широко, с высоко поднятой головой. Однако Пата не сразу узнала в Котлове того развязного, веселого летчика, что еще не так давно пытался флиртовать с нею.

— Возвращайтесь, девушка, — сказал гвардеец с печальной ухмылкой. — Ваши припарки ЯКу не помогут. Мне тоже. Мне сейчас нужна припарка не от такой ручки, как ваша…

Тут облако совсем рассеялось, и Ната увидела на снегу вначале след колес самолета, неровный, круто загнутый влево, затем и весь самолет. Он уткнулся острым носом в сугроб, а левое крыло низко опустил, будто прятал от глаз Наты сломанную ногу.

Вечером, уже в сумерках, в долину примчался на своем «пожарном» красном «утенке» полковник Анохин. С Котловым он разговаривал в штабе в присутствии всего личного состава эскадрильи.

Здесь Иволгин впервые увидел усача в гимнастерке. На ней сверкали четыре ордена Красного Знамени. Ему подумалось: капитан специально появился по вызову начальника при орденах. С кавалера четырех боевых орденов не всякий решится снимать стружку. Но он ошибался.

Котлов вовсе не для показа выставил свои награды. Он вошел смело, но тихо. Анохин, щуря глаз, пружинисто шагнул навстречу.

— Вам известно, гвардии капитан, — спросил он глухо, — какая глыба свалилась на пастухов и что самолет, который вы разложили, приобретен на трудовые рублики тех пастухов?

— Полковник, — с мученической гримасой простонал Котлов, — не надо морали. Не читай. И не отдавай под трибунал. Сними с меня ордена, выпори, но не читай мораль и не отдавай сейчас под суд. — На глазах у него выступили слезы. — Ребята на фронте ждут. Давно меня ждут. За ремонт машины я заплачу, полковник. Кучу денег недавно получил за сбитые…

Иволгин, прижимаясь к Шмакову, толкнул его плечом.

— А что ремонтировать? — Машина, о которой шла речь, числилась за ним, за Иволгиным. — Там ремонтировать нечего. Винт уже выпрямили. Осталось ногу заменить. Ну и по мелочам… Был бы Кухарь — он мигом…

Рядом со Шмаковым сидела Борщева. Наклонившись к ней, Шмаков шепнул:

— Товарищ лейтенант, а там нечего ремонтировать. Есть предложение…

Она, отстраняясь, сурово заметила:

— Отставить, Шмаков. Мы не на комсомольском собрании. — Потом внезапно обратилась к начальнику школы. — Товарищ полковник! А ремонтировать, собственно, нечего. Был бы Кухарь — он бы к утру ремонт закончил.

Анохин, точно он сам думал лишь о ремонте поврежденного истребителя, а не о наказании виновника происшествия, в замешательстве потер переносицу и вдруг вспылил:

— Кухарь! Кухарь! При чем здесь Кухарь! К тому же вашего Кухаря я назначил комендантом посадочной площадки на пастбище. Вы Кухаря скоро не ждите.

Летчики ободряюще подмигивали гвардейцу. Но тот уже тоже почувствовал — под суд его не отдадут. Вытер рукавом гимнастерки взопревший лоб, с облегчением дунул в усы и, верный своей натуре, без всяких предварительных объяснений бросился мириться с Парамоновым.

— Комэска, руку! Бывает, и гвардеец отступает. Извиняюсь. Приставляйте ко мне любого инструктора. В рот ему заглядывать буду, табак тереть буду. Руку, комэска!..

Еще минуту назад непроницаемо мрачное лицо Парамонова слегка зарозовело. Но вовсе не потому, что Парамонов был готов списать с гвардейца и поломку самолета, и ранее допущенную оскорбительную развязность бывалого человека. Котлов, возможно сам не подозревая, нанес тому удар посильней словами: «Видел я вами провезенных. В земле видел…» Почти то же Парамонов услышал три месяца назад от Иволгина. Потому-то Парамонов хоть и посветлел лицом, а в душе у него все-таки побаливало. Руку он, правда, подал гвардейцу сразу, но с ответом промешкал, терзаемый другими заботами. И ответил за комэску Анохин:

— У нас инструкторы табак нетертый потребляют. А рты им держать открытыми запрещается. Идите, капитан, помогайте восстанавливать самолет. Я потом вам объявлю свое решение.