Угол атаки

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Кухарь сразу смекнул, чего это вдруг вздумалось «чертовой дюжине» подняться в воздух. Он к месту посадки рулежки приехал с Брагиной на машине с брезентовым верхом.

Кухарь немедля бросился осматривать мотор, лишь сверху закрытый капотом. А Брагина — летчиков. Они курили метрах в пятидесяти от самолета.

Она еще издали увидела на губе у Иволгина полоску запекшейся крови, по начала не с этого.

— Присядьте, — сказала Ната, внимательно оглядев летчиков с головы до пят. — Быстрее! Ниже!

Они повиновались. Без труда присели. Ната успокоилась — целы. Но на всякий случай подала еще одну команду:

— Встаньте! Руки в стороны. — И, нагибаясь, полезла зачем-то в санитарную сумку.

— Сколько можно так стоять? — не вытерпел Иволгин. — Мы же не столбы, люди тоже.

— Вы свободны, — кивнула Ната Огинскому. — А ты, Толя, постоишь. Ничего не случится. — Пряча улыбку, она достала из сумки тампон, смочила спиртом и стала протирать ранку на губе Иволгина.

— Ната, капни! — он высунул язык.

— Тебе, Толя, капитан Парамонов капнет. Можешь не сомневаться. За такой полет, я чувствую, обязательно капнет.

— Мне тоже, — подбегая к ним, сказал Кухарь. — Убить меня мало. Отвалился шарнир дросселя. Трещина. Правда, свежая. Но все равно. Убить меня теперь мало…

— Теперь пусть механик живет, да? — обратился младший лейтенант к поручнику.

— Да, да! — рассмеялся Огинский, догадавшись, о чем речь.

— Все страшное позади, Володя. — Иволгин привлек к себе Кухаря. — Живи на радость маме и авиации. Машина цела. Ты дефект устрани. Мы еще не кончили пылить.

— Уже порядок, командир. Пыли, если позволят. — Вытирая руки паклей, сержант, воспользовавшись тем, что Огинский стал помогать фельдшерице застегивать туго набитую сумку, шепнул на ухо командиру: — К нам Анохин летит. «Дыни» везет. И комэска там тебя ждет. Поехали?

В машину под брезентовый полог следом за Брагиной забрался поручник Огинский. Его место в самолете, место учлета, занял, как и полагалось в аварийном случае, инструктор. Вторая кабина пустовала. Сержант Кухарь устроился на подножке грузовика. Самолет бежал почти по следу автомашины, вроде бы у нее на прицепе. Временами Кухарь, откидывая в сторону худое длинное тело, мотал свободной рукой и кричал:

— Смелей, командир! Смелей газуй. Мне отсюда все видно!

Иволгин, разумеется, не мог слышать этих команд. Он время от времени по грудь высовывался из-за козырька. Так лучше просматривалось расстилавшееся впереди самолета пестрое поле. Ветром вздыбливало его волосы и вышибало из глаз слезу, если Иволгин, стараясь увидеть Нату, высовывался из-за смотрового козырька слишком высоко и надолго.

Ната примостилась возле заднего борта, а напротив сел Огинский. Настроение у поручннка было приподнятое. Он все время, трудно подбирая русские слова, пытался заговорить с фельдшерицей. Она отзывалась нехотя и не всегда, думая: «Смешной. Выпал человеку случай пробежать по лезвию бритвы, и ему теперь и сам дьявол брат. Помолчал бы, пан. Ведь уже седой. Неужто не наговорился?» Волосы у Огинского были почти белые, редкие. От тряски они рассыпались, свисая на уши. Поручник их подхватывал тонкими пальцами и, откидывая, приглаживал.

Ната без особого интереса встретила весть о том, что в долину прибыли поляки. Ну, прибыли и прибыли. За время хождения по тылам врага она видела немало иностранцев. Сейчас она спешно решала: куда ей с дочерью уехать на жительство. Огинский мешал сосредоточиться.

«Рад, что сухим из воды выскочил, вот и липнет», — злилась Ната.

— Помолчал бы, пан, а?

Уехать она решила твердо и уже жила в мыслях скорой дорогой. Только дорогу-то себе она еще не выбрала. Хотелось и в Куйбышев к Римке. И в Ростов. И в Таврию хотелось, поближе к могиле мужа.

Взгляд Наты блуждал где-то далеко в поле, залитом солнцем, еще по-утреннему ярким и не очень горячим. И куда бы она ни направляла взгляд, ей всюду виделись костры. Привальные партизанские костры. Нату беспокоило, что вот она теперь и среди людей не последняя, а все-таки несчастлива — дочь растет без отца. Да и за себя тревожилась. Неужто ей только так всегда и жить — только для людей? Всем служить, помогать, как учил ее тому муж, ее Валька. А что ей? Ей-то что остается в жизни? Не опаздывая приходить на помощь людям и растить дочь? Не мало ли в ее двадцать лет?

Все лучшее в жизни она уже давно, как только стала Брагиной, делала как бы по велению Брагина. И до сих пор ни разу серьезно не задумалась над тем, что можно и иначе. Жить так же, но иначе, полней, интересней — по велению собственного сердца.

Поле ослепляло Нату цветом тюльпанов. Она перебросила взгляд на самолет, катившийся по следу автомашины, и увидела по ту сторону винта белозубое, со взъерошенными волосами лицо Иволгина.

«Словно мальчишка, — улыбнулась Ната. — Выставился, словно мальчишка. А губу он прокусил. Видно, мало удовольствия летать на ободранном самолете».

Здесь Нате вспомнилась песня, которую часто пели в партизанском отряде, и она негромко затянула:

Огинский было умолк. Наклонив голову, поручник тоже над чем-то задумался. Но когда Ната затянула песню, он вновь оживился.

— О-о! Пани доктор поет.

— Когда плакать хочется… Подержите, пожалуйста. — Она положила ему на колени сумку, перескочила через борт машины и, как показалось из кабины Иволгину, прыгнула под винт ЯКа.

Тот быстро убрал обороты, нажал на тормоз. Но Ната, коснувшись ногами земли, тут же метнулась в сторону и низко пригнулась, чтобы не ударило плоскостью. Прыжок свой она рассчитала точно. Увидев Нату, выползающую из-под крыла, Иволгин закричал:

— Сумасшедшая! Жить надоело?! От тебя могли одни лохмотья остаться, Натка! Вот сумасшедшая!

— Не беспокойся. Я железная, — ровно ответила Ната, трудно взбираясь на крыло и цепляясь рукой за борт задней кабины: ее сдувало ветром от винта. — Не волнуйся, Толя. Ты лучше прокати меня, а? Хоть по земле. А то скоро уеду от вас и тогда…

— Куда уедешь?

— Куда повезут…

А к ним уже суматошно бежал Кухарь.

— Что там еще, командир? Что еще стряслось?!

— Все в порядке! — Иволгин дал отмашку Кухарю. — Все в порядке, Володя… Залазь, Ната. Ладно…

Ее часто и сильно толкало снизу и в спину. Сцепив зубы, Ната запрокинула кверху голову.

«Хоть так посмотреть из самолета на небо. — Глаза ее радостно заблестели. — Какое оно большое. И голубое какое. Таким голубым я вроде небо еще никогда не видела».

Автомашина, а следом за ней ЯК-первый забирали вправо, держа направление, как думалось Нате, на самолетное кладбище. ЯК-ветеран, будто сопротивляясь, рыскал из стороны в сторону, пытался поднять хвост. И поднимал. Но не высоко и тут же стукался им о землю.

Нате стало жаль самолет. Не потому, что он свое отслужил и не сегодня, так завтра все же окажется на свалке. Жалко ей стало самолет за то, что его вела за собой обыкновенная автомашина, которая если и отрывалась когда-нибудь от земли, то лишь за тем, чтобы подняться на железнодорожную платформу…

«Что ж, у каждого своя высота, — вспомнив почему-то здесь полковника Анохина, невесело усмехнулась Ната. — У каждого своя. Уеду. Мне увольнительную не брать».