Угол атаки

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Возвращался Иволгин через Москву, куда он попал тоже транспортным самолетом.

Из столицы выехал поздно вечером в мягком вагоне поезда дальнего следования. Его долго провожали подмосковные перелески, уже опаленные октябрем. Раньше, еще на перроне Казанского вокзала, когда лязгнули буфера и, натужно набирая скорость, заскрипели колеса, Иволгин увидел в окне бегущую за вагоном молодую женщину. И опять вспомнил свою первую любовь. Валентина Захаровна точно так же, провожая его из Саратова, поспешала за вагоном. И что-то кричала, помахивая над головой ладонью. А потом Валентину Захаровну поглотила тьма той тревожной августовской ночи. Поглотила и увела от него навсегда. Теперь это Иволгин знал точно.

Билет в мягкий вагон он приобрел случайно у старшего офицера, куда-то срочно вызванного. С собой он вез все тот же маленький чемодан. Но уже не бросал его куда попало. Укладываясь спать, он пристроил чемодан с собою рядом. Помимо белья и бритвы, в чемодане теперь еще хранились шлемофон Васюкова с сетчатым верхом, подаренный на память Казаковым, и собственная летная книжка с важной и дорогой для Иволгина записью, сделанной рукой начальника штаба. Она удостоверяла, что младший лейтенант Иволгин за время боевой стажировки выполнил двадцать один боевой вылет, сбил лично один «Фокке-Вульф-190», три в группе. Итоги стажировки скромные. Они Иволгина не очень радовали, но сознание того, что он возвращается с передовой не с пустыми руками, позволяло спать спокойно. И все-таки сон его не брал.

Снова, как три с лишним года назад, когда он возвращался в свою часть после лечения в госпитале, под вагоном монотонно стучали колеса, а где-то впереди знакомо пыхтел паровоз: «Нуж-но, нуж-но, нуж-но…»

«Да, нужно, — задумался Иволгин. — Людям все нужно. Живые после войны скажут: «Так-то и там-то отдал жизнь за Родину лейтенант Васюков, наш товарищ. А за полчаса до гибели он завещал нам вот что…»

Купе с ним делили две опрятных старушки и подполковник лет шестидесяти, страдавший одышкой. Все они давно спали. Иволгин удобно устроился наверху. Вначале пытался читать книгу фронтовых рассказов, купленную в Москве. Единственная лампочка, ввернутая в потолок, горела вполнакала и почему-то дрожащим светом. Он сунул книгу под подушку с намерением заснуть. Но скоро в далеком пыхтении паровоза уловил это самое «нуж-но, нуж-но», а в подполковнике, который лежал на соседней полке к нему спиной, нашел какое-то сходство с Васюковым. И все то, что он не успел сказать лейтенанту в последнем разговоре с ним, пришло на ум само собой.

Иволгин не оправдывался. И все же это были мысли и какой-то мере смягчающие вину инструкторов и в целом летной школы за всякого рода «падалешниковых». Он считал: боевым полкам даже в самые трудные первые месяцы войны жилось все-таки сносней. Они как-никак выполняли то, к чему готовились с первых дней формирования. А летной школе, в частности Синеморской, сразу выпало сотворить немыслимое, — исчезнуть, а затем в кратчайший срок возникнуть за тысячи верст от родного гнезда на пустом месте и работать с большей силой, чем прежде.

Дело, уже само по себе отчаянное, усложнялось отсутствием опыта. Еще никто не выполнял задачи, хотя бы даже сколько-нибудь похожей на ту, что в начале войны получила Синеморская.

В своем мысленном разговоре с Васюковым высказал Иволгин и такое: мол, в первые месяцы войны предприятиями, эвакуировавшимися в глубокий тыл, одержана победа, по своей значимости вряд ли уступающая победе в битве за Сталинград. Но тут же счел — это он бухнул лишнее, в нарушение логики разговора. Речь-то идет о другом. О том, что некоторые молодые летчики в фронтовых условиях не обнаруживают по-настоящему боевой сноровки. О чем и Казаков говорил. Вот над этим следует задуматься немедленно и самому разобраться, найти причину злополучных потерь.

«Возможно, причина в самой нашей «поточно-зажимной» системе? — заворочался Иволгин. — Она неровно распределяет нагрузки на курсантов. Одних выпускает раньше, других позже с разным количеством часов налета. А в бою ведь мера одна…»

Ему уже давно мешал сосредоточиться громкий девичий смех за дощатой, с облупленной краской, переборкой. Выходя курить, он видел на двери соседнего купе бумажку с надписью: «Не входить. Тифозные».

Вначале там без конца открывались и закрывались, скрипя на полозьях, двери и слышалось пьяное бормотание мужчин, которых не впускали и, кажется, выталкивали из купе. Потом голоса подгулявших мужчин примерно час перекатывались в проходе вагона. А когда угомонились, Иволгина стал раздражать смех, временами до того громкий, что хотелось трахнуть в переборку и крикнуть: «Тише можно?»

Просыпаясь, застонали старухи. Иволгин соскочил на пол, натянул сапоги и без стука ворвался к веселым соседкам.

— Тифозные! Тише можно?

Девушки были в военной форме. Сидели попарно, в гимнастерках без ремней и примеряли шляпки, которые везли с собой из столицы. Одна из них, белокурая, с сержантскими нашивками на погонах, тотчас подхватилась, налетела на Иволгина, гневно сверкая глазами.

— Вы что, контуженый? Чего орете? — вытеснила за порог, напирая грудью. — Сказала бы вам покрепче, товарищ младший лейтенант, да больно вы того… Откуда вы такой нервный?

— Из соседнего купе, товарищ сержант! — в тон ей ответил Иволгин, но зло у него уже прошло.

Прошел гнев и у сержанта. Она вдруг всплеснула руками и, просовывая в дверь голову, весело крикнула:

— Девочки! Младшего лейтенанта нашла со шрамчиком на лбу. Симпати-ичненький. Привести?

— Дать ему нечего, — донеслось до Иволгина. — Боевой паек съели, а тылового еще не получали.

— Ну, я сама с ним поболтаю. Можно?

— Можно. Да недолго.

Оборачиваясь, она браво выпрямилась.

— Разрешите познакомиться, товарищ младший лейтенант?.. В увольнении я — Римма…

Девушки тоже возвращались с фронта к родным, эвакуированным на Восток. А точнее — из-за линии фронта. Они служили в отряде особого назначения. Несколько раз их забрасывали в тыл немцев. С партизанским отрядом девушки дошли до польской границы и были уволены в долгосрочный отпуск. Все это Иволгин узнал тут же от Риммы. На гимнастерке у нее поблескивали орден Красной Звезды, три медали. Награды Иволгин видел и у остальных девчат.

Кончив рассказывать о себе, Римма стала восторгаться удобствами мягкого вагона и объяснять, как она достала билеты в этот вагон.

— Просто достала. У самого военного коменданта. Девочки мне: «Не надо, Римка, не надо. Неудобно». А я им: «А на животе вам ползать по минным полям было удобно?» И пошла к коменданту вокзала. Дал. Посмотрел на меня, в документы мои, покачал головой и дал, приговаривая: «Я бы вас, милые девчата, сам на руках по домам разнес. Только некогда сейчас. Могут такие, как вы, еще постучаться».

— Я бы могла и пешком, — тряхнула головой Римма. — Мне тут недалеко. Куйбышев. Двоим — подальше — до Аральска. А одной, самой красивой из нас, до конца. До Солнцегорска.

У Иволгина билет был тоже до конца следования поезда. Он сказал об этом и замолчал. Пора было прощаться. Проводница, проходя мимо, ворчливо бросила им:

— Люди военные, а порядков не соблюдаете. Кругом спят. А вам все ха-ха. Шли б в купе договариваться или в тамбур.

— А вы что же, Толя, — когда Иволгин начал пятиться к своему купе, спросила Римма. — Вы что же, на фронте не были?

У Иволгина на груди висел лишь значок парашютиста. Он потер его зачем-то рукавом гимнастерки.

— Проездом.

В это время выглянула одна из подруг Риммы — тоненькая, смуглолицая, с большими черными глазами.

— Римка, тебе же скоро сходить.

— Иду, Ната.

— Цыганка? — спросил Иволгин. — На цыганку похожа ваша Ната.

Римма пожала плечами.

— Фамилия у нее русская. Брагина. — И с улыбкой спросила: — Нравится? Могу познакомить.

— Очень уж она строгая, ваша красавица.

— А вы ищете попроще? Попроще в другом купе.

Они замолчали, глядя в окно. В полях иногда появлялись огни деревень — редкие, низкие, как бы прижатые к земле надвигающимися холодами. В придорожном сухом бурьяне белел снежок, упавший в этих, уже далеких от Москвы краях. Все, что осталось от ранней пороши, ветер укрыл в придорожной целине.

Зябко поеживаясь, Римма сказала:

— У Наты в Солнцегорске дочь. До прошлого лета жила в Москве у ее знакомой старухи. Потом старуха укатила в Солнцегорск к сыну. Помогите вы там моей подружке, если попросит помощи. Но вряд ли попросит. С характером… Ох, как она свой характер фашистам показывала. Из-под самого носа у них лошадей угоняла… Есть в Нате, видно, цыганская кровь… Только я вам ничего не говорила, хорошо? Обидится. А нам грешно ссориться. Мы с Натой два года, как иголочка с ниточкой.

Поднявшись утром, Иволгин вышел покурить возле того же окна. Курил он час, не меньше. Наконец появилась Ната. Была она без гимнастерки, в мужской нижней сорочке с тесемками вместо пуговиц, по-солдатски перетянутая в талии вафельным полотенцем.

Шлепая просторными в икрах сапогами, она прошла мимо Иволгина, держа голову прямо, и не заметила его приветственного кивка, а возможно, просто не пожелала ответить. Больше он до конца пути и не пытался заговорить с Брагиной, хотя ему этого хотелось.

Когда они вышли из вагона в Солнцегорске, Иволгин подошел к Брагиной, взял у нее вещевой мешок, шинель и потом уже заговорил:

— Я помогу вам. Куда прикажете?

Не ответив, Брагина пошла следом.

В Солнцегорске еще по-летнему было тепло. На бульварах деревья шумели зеленой листвой, и только от арыков, полных чистыми струями с гор, веяло осенним холодом.

— Все-таки вам куда? — еще раз поинтересовался Иволгин, останавливаясь на перекрестке двух центральных улиц.

— Мы цыгане, — неожиданно улыбнулась Ната. — Куда повезут. Вы летчик?

— Да.

— Здешний?

— Да.

— Полковника Анохина знаете?

Иволгин протяжно свистнул.

— Понятно, — сказала она. — Анохин ваш старший начальник. Тогда мне туда, куда и вам… Вы же, наверное, сейчас в штаб, представляться начальству?

— Да.

— Да, да, да… — вспыхнула Ната. — Вы в самом деле контуженный? Как вас зовут, товарищ младший лейтенант?

— Начальство зовет — товарищ Иволгин. Друзья — Иволга. Иногда — Анатолием.

— Толя, — быстро посмотрела на него Ната. — Проводите меня к полковнику Анохину. Или к нему на квартиру. Пожалуйста. У полковника Анохина живет моя дочь.

Только теперь Иволгин сообразил, что девочка, которая живет у начальника с его престарелой матерью, Валюха-цокотуха — дочь Наты. «А отец? Кто ее отец?»

Брагина, видно, догадалась, о чем задумался Иволгин. Oнa замедлила шаги и сама стала рассказывать просто, словно давнему товарищу:

— Мой муж, Валя Брагин, тоже летал. Но погиб на земле. В Таврии, когда утюжил самолетом немцев, высадившихся прямо у них на аэродроме. Это случилось в конце первой недели войны. Я Валю мертвым не видела. Видела только свежий холмик на его могиле и лопасть от пропеллера, на ней надпись: «Летчик-истребитель Валентин Брагин. Из Ростова».

Помолчав, Ната ровно продолжала, лишь ноздри ее тонкого носа раздувались от сдерживаемого волнения.

— Мы с Брагиным росли и воспитывались в ростовском детдоме. В сорок первом он закончил летную школу и приехал в Ростов показаться мне. А потом из Таврии, где служил, прислал мне вызов. Уже шла война. Я ждала ребенка, но все-таки поехала. Меня встретил Анохин. Он был в то время капитаном. Я просила Анохина: «Научи меня летать». Но он сказал: «Пока будешь набивать нам патронами ленты». Это «пока» тянулось до конца сорок первого. В декабре Анохин отправил меня в Москву, к своей матери. Там я родила дочь, кончила курсы медсестер и поступила в отряд особого назначения… Знаете, что это такое? — спросила Ната, поправляя пилотку с яркой звездой. Звезда побольше сверкала у нее и на гимнастерке. Звезда и три медали. Одна «За отвагу».

— Знаю, — махнул ресницами Иволгин.

— Ну, вот и вся моя биография, товарищ младший лейтенант, — закончила она, внезапно огрубевшим голосом.

— К Анохину вы в гости?

— Нет. За дочерью.

— Потом куда?

— Страна большая. Куда повезут. Рассказала я это все вам для того, чтоб не болтали лишнего о своем начальнике. А то вы такие… Знаю я вашего брата.

— Плохо знаете, — посмотрел ей в глаза Иволгин. — Да и болтать некогда. Поживете еще с нашим братом, лучше узнаете.

Она не ответила. И он тоже сомкнул губы, снова задумался, только уже о другом, но все равно связанным с недавно услышанным от своей ровесницы.

Сопровождая Брагину к полковнику Анохину и, сам направляясь к нему на доклад, Иволгин подумал о том, что треть могил, виденных им у себя на родине и в чужой стране — это могилы его и ее, Брагиной, сверстников. И треть солдат на фронте — тоже его и ее сверстники, комсомольцы.

Подумал так и прибавил шагу.

Анохин с кем-то разговаривал по телефону, когда Иволгин вошел в кабинет. Бросив на него короткий взгляд, Анохин прикрыл ладонью трубку и сухо спросил:

— Какой сейчас месяц, товарищ младший лейтенант?

Намек Иволгин понял. Однако, не чувствуя за собой вины, он спокойно шагнул к столу.

— Октябрь, товарищ полковник! Но ведь на фронте порядки такие, как и в тылу. Ушел с поста без приказа — значит, ты дезертир. Командир задержал. Дело было.

Положив трубку, Анохин снова, теперь пристально, оглядел Иволгина и подал руку.

— Говорите, дело было?.. Что ж, убедили! Докладывайте дальше. О своих победах.

— А о поражениях?.. О поражениях можно? — после короткой заминки спросил Иволгин.

Анохин поморщился:

— Хорошо. Докладывайте о поражениях. Только, пожалуйста, покороче. Подробно у себя в эскадрилье. Кстати, вас там ждут, Иволгин. В долине начали летать ночью. Правда, пока ночью летает лишь постоянный состав. Вот вы и поторопитесь, чтоб потом не догонять… Итак, я вас слушаю.

Иволгин прекрасно понимал: если он начнет рассказывать сейчас о том, какие претензии школе предъявляют летчики боевых частей, Анохин уже не скажет ему: «короче». Но тогда, очевидно, Брагиной придется еще долго ждать встречи с ним. Не зная, как здесь быть, Иволгин невольно посмотрел на дверь и произнес, чем еще сильнее поразил начальника:

— Вас там ждет Брагина, товарищ полковник.

— Ната?! — Анохин заметно покраснел. — Наталья Валентиновна Брагина?

Иволгин никогда еще не видел полковника таким переполошенным. И сам тоже почему-то смутился.

— Так точно! Наталья Брагина. Она за дверью. Позвать?

— Спасибо. — Анохин начал одергивать и расправлять под ремнем гимнастерку. — Благодарю, Иволгин. Вы идите. Идите вначале проведайте лейтенанта Шмакова. Он в лазарете.

— Шмаков в лазарете?! — Теперь уже заволновался Иволгин. — А что со Шмаковым, товарищ полковник?

Тот или не расслышал, думая о своем, или не понял вопроса.

— Да, да, разрешаю, — ответил, бросаясь к двери. — Разрешаю, Иволгин. Вы свободны…