Угол атаки

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Пся-я кре-ев! — ругнулся Огинский, стараясь поймать зарядный бронешланг. А тот все шипел, извивался у Огинского между ног, бился о его новые сапоги. Не давал себя ни взять, ни прижать.

Из-за руля поворота, оправляя под ремнем комбинезон, вышел Иволгин и со спокойной улыбкой перекрыл вентиль баллона.

Стало тихо, только где-то внутри ЯКа, которого остановили подзарядить воздухом, что-то едва уловимо потрескивало.

Поручник Огинский засмотрелся на орла, тот парил над стартом, и шланг вырвался из его рук.

— Пся крев, — опять ругнулся он, но уже весело, глянув из-под руки вверх, и уже непонятно, по какому поводу. То ли потому, что сам не догадался перекрыть вентиль баллона, то ли на большую парящую птицу: не вовремя появилась в его поле зрения.

— Слабовато у вас, — усмехнулся Иволгин, трогая Огинского за плечо. — У нас — покрепче. Ну, садитесь, поручник. Пробежка с поднятым хвостом.

До этого Огинский выполнял простое руление — туда и обратно вдоль дороги, ведущей на станцию.

Иволгин помог ему надеть парашют, хлопнул по спине и стал откатывать ногой баллон от самолета.

Вскоре Огинский запустил мотор, Иволгин полез в заднюю кабину и, усаживаясь, левой рукой натянул очки, а правой пошевелил ручкой управления. «Давай, мол, Огинский, дальше действуй самостоятельно».

Тысяча двести лошадиных сил с ревом понесли ЯК в направлении станции, на ориентир — водонапорную башню, сложенную из красного кирпича.

Иволгин тоже смотрел на ориентир. Самолет раскачивало сильными грубыми толчками снизу. Но едва он поднял хвост — толчки стали мягче, а башня стала видна лучше, вся до основания: открылось взору служебное здание станции — барачного типа мазанка и за ней — длинный грязно-коричневый ряд вагонов товарного поезда. Появился в поле зрения Сташинский, поставленный Иволгиным возле дороги с красным флажком.

Тут Иволгин снова, но уже осторожно, тряхнул ручку, что означало: конец пробежке, убирай газ, плавно опускай хвост и тормози. Чуть погодя сам потянул рычаг назад. Но все осталось по-прежнему. Бежал ЯК-первый, все больше набирая скорость, хотя Огинский полностью затянул сектор газа и еще он, Иволгин, сам продублировал остановку мотора. Но тысяча двести лошадиных сил все несли поляка и русского на красную водонапорную башню. Иволгин схватился за ручку. Он уже почувствовал: произошло непоправимое. И догадался, что именно: «Рычаг сектора газа как-то отсоединился от дросселя, когда тот полностью открылся».

Эта мысль страшила тем, что ЯКу бежать до водонапорной башни оставалось секунд пятнадцать-двадцать. От силы — двадцать пять. А потом…

Нажимом на лапку зажигания можно было выключить мотор. Но такой лапки не водилось в кабине инструктора.

«До башни двадцать пять секунд, — похолодел Иволгин. — А потом старик ЯК попадет наконец на свалку. Но и мы. И кто-то еще. И что-то еще? А что? Красная башня? Мазанка? Товарняк?»

Иволгин шею вытянул, как журавль. Ему теперь полагалось видеть больше Огинского, дальше. Хотя он знал твердо — дальше станции самолет не пробежит. Там ему крышка. Спасение одно: как-то принудить рулежку оторваться от земли. Сейчас. Немедленно. Сию же секунду.

Самого короткого мгновения хватило Иволгину вспомнить, что это он пригнал издалека в долину ЯК с самодельной второй кабиной, как он на нем летал, где бывал.

«Не подведи, старик, вытяни», — взмолился Иволгин, подбирая ручку на себя.

ЯК, покашливая, отделился от земли. Отделился и оживленно трепыхнулся, словно ему тут, в воздухе, вспомнилось свое, его молодость, очереди людей на поклон к нему, тогда сильному ЯКу-первому, диву дивному.

Выкашливая черные сгустки не сгоревших в цилиндре газов, ЯК-первый поднялся метров на пять и, поводя длинным острым носом, закачался.

«Мочи нет, — слышалось в его прерывистом рокоте. — Нет мочи. Дальше что? Что мне делать дальше? Скорость мала. Знаю: до обидного мала. Чуть побольше посадочной. Может, и перелечу через станцию, а может, и нет. Разворачивайся, летчик. Влево разворачивайся. Это тебе сподручней. Авось и отделаешься легким испугом».

В пяти метрах от земли Иволгин, закусив губу, ввел машину в разворот. Сразу сгинули с глаз красная башня, мазанка, грязный длинный поезд. В машине что-то захлопало. То ли в развороте не выдержал нагрузки и сорвался с замков какой-то дрянной люк, то ли задралась на гаргроте прогнившая фанера и теперь билась о что-то. У Иволгина внутри тоже что-то натянулось и хлопнуло. Сделалось жарко, как в поединке, с «фокке-вульфом». Он крепче уперся ногами в педали, до боли в пальцах сдавил ручку. Он знал — станция не сошла с их пути. Ее просто закрывало поднятым в развороте крылом. Она еще рядом. Станция. Сейчас самолет движется на препятствие плашмя, силой инерции. «Увеличить крен! — подумал Иволгин. — Нельзя. Нужно потянуть ручку — увеличить угловую скорость вращения. Нужно, но нельзя. У ЯКа мочи нет, скорости нет. Но попробовать все-таки нужно!»

Самолет угрожающе задрожал. Крыльям не хватало опоры. Задрожал и скользнул к земле опущенным крылом. Иволгин ослабил нажим на ручку. Во рту стало солоно. А возле сердца приятно запекло: «Станцию проскочили». Но он еще крепче сдавил зубами нижнюю губу, словно от этого зависело, удастся ли им теперь, старому ЯКу, Огинскому и ему, Иволгину, избежать столкновения с горами?

С маленьким креном самолет разворачивался по большому радиусу. Но и на такой черепаший разворот ЯК отдавал последние силы. Стоило ему кашлянуть дважды подряд, пришлось бы убирать крен. Иволгин глядел только на капот, в ту точку на моторе, где мельтешил светлый диск винта и проходила линия горизонта. Только так, не отводя глаз от медленно и нервно перемещающегося по горизонту капота, и можно было сейчас предугадать и предупредить роковое мгновение.

Наконец он увидел старт: посадочную полосу, на ней крест, выложенный из полотнищ, — знак, запрещающий посадку. Но не ему, не Иволгину.

На старте всем хотелось, чтобы Иволгин сел немедленно, где ему заблагорассудится. Полет рулежного самолета там сравнивали с полетом петуха, который вырвался из рук хозяйки после того, как ему надрезали горло.

Не зная, где и когда сядет Иволгин, Парамонов держал возле себя на газах грузовик с брезентовым верхом. Ната, бросив в кузов на носилки санитарную сумку, быстро прохаживалась рядом. Она не следила за полетом самолета с надписью на фюзеляже: «Умираю, но не сдаюсь». Она ждала, когда ее вызовут и прикажут ехать. И в этом ожидании вызова твердо решила: это будет здесь ее последний выезд к пострадавшему. Последний, даже если Иволгин приземлится благополучно. Теперь она уже не сможет не думать, что подобное не случится с Иволгиным завтра или через месяц. А ей незачем о нем думать. Иволгин хороший парень. Она будет писать ему письма, какие пишут хорошим друзьям. А думать об Иволгине не хочет. И видеть его больше не хочет. И ждать больше не желает, когда Иволгин освободится и хоть на минуту подойдет к ней. А он уже начал подходить к ней слишком часто, слишком смело.

И вообще ей тут у летчиков делать нечего. Зубы она лечить не умеет. Ссадины и ушибы от нее прячут. За четыре месяца ее работы фельдшером в долине был один вызов к месту происшествия. Странный вызов. Она не волшебница, чтобы воскресить человека…

Уйдя от гор, Иволгин выровнял самолет и уже спокойно, разными знаками начал наводить Огинского на мысль: ударь по лапкам, нужно выключить зажигание. По прямой вдоль долины можно было лететь до полной выработки горючего в баках. Впереди, сколько видел глаз, стлалась равнина. Однако поручник уже сам догадался, что на этом самолете только из его, из передней кабины, можно заглушить мотор, вышедший из повиновения.

Он оглянулся назад, скрестив два пальца.

— Да, брат! — закивал Иволгин. — Выключай!

Они сели километрах в пяти от основного старта. Выскочили из машины разом. Но первым, сняв сетчатый шлемофон и встряхнув мокрые волосы, заговорил младший лейтенант:

— Пся крев! Сколько мы тюльпанов растоптали. — Он нагнулся и начал соскребать ногтями прилипшие к колесам ЯКа студенистые комочки.

Поручник стоял за спиной и ждал, когда инструктор перестанет заниматься никому не нужным делом.

— Пан инструктор, — не вытерпел все-таки поляк и протянул руку. — Добже, пан инструктор! Дзенькую!