Угол атаки

ГЛАВА ВТОРАЯ

Высоко над горами в выходном воздушном коридоре долины к «Дугласу» слева и справа попарно прибилась четверка ЯКов. Их появление для Иволгина не было неожиданностью. Он раньше знал: сколько самолетов и кто из летчиков будет эскортировать, провожать выпускников.

Из пилотской кабины двухмоторного транспорта, где нашлось место и ему, Иволгину, можно было легко разобрать номера машин, разглядеть летчиков. Ближней справа шла Борщева. Она озорно подмигнула и, похоже, спросила: «Ну, как тебе, Толя, там, в летучей барже? Терпишь?»

На границе аэроузла, над северным склоном голых ребристых гор, ЯКи дали залп из пушек и, косо вывертываясь на спины, потерялись в выморенном зноем небе.

Совсем недавно Иволгин сам таким образом салютовал отправлявшимся в боевые полки молодым летчикам. Вспомнив об этом сейчас, когда скрылись ЯКи и пропало с глаз облако пыли, поднятое ими при взлете, младший лейтенант печально сморщился. Он неожиданно почувствовал себя одиноким, опустошенным, словно его в конце-то концов за грехи выгнали из родного дома. Натянув до бровей старую с самотканным «крабом» фуражку, Иволгин все поглядывал в ту сторону, где осталось учебное летное поле Особой эскадрильи Синеморской школы.

Раньше, всего какой-то час назад, ему казалось: в мире нет ничего постылее долины Копсан с ее высоким, нестерпимо жарким солнцем и работы летчика-инструктора. Иволгин с плохо скрываемой радостью прощался со всем тем, что на протяжении трех лет иссушало ему душу. И теперь, печально морщась, старался понять, чего же ему стало жаль? Что же он терял такое, без чего не мог спокойно смотреть вперед? И только вперед. ЯКи, боевые самолеты? Так на фронте его ждут такие же точно. Просторы долины? Но ведь летчику везде просторно. Друзей он терял. Старых друзей. И, очевидно, поэтому долго не мог успокоиться. А возможно, боялся фронта? Возможно, что все его прежние порывы, часто безрассудные, стоившие офицерской звездочки, уйти в боевой полк, его рапорты начальству с просьбой направить на фронт были ложным патриотизмом? И бунтарствовал он для вида? Возможно так? Ведь умереть он не хочет. Он еще, собственно, и не жил. И видел-то он жизнь и свою Родину больше через борт самолета. С пятнадцати лет, с планерного клуба, чаще сверху, скользящим взглядом он смотрит на родную землю. Нет. Умирать он не собирается. Рановато. Так что же? Может, отказаться от боевой стажировки? Не-ет…

Здесь лицо Иволгина зарозовело от внутреннего смеха. Рассмешил Иволгина такой поворот собственных мыслей. И если и держало его еще что-то в разладе с действительностью, так это только сомнения профессионального порядка: «Смогу ли я, — думал он, — встретить врага, как учил тому других?» И еще его неотступно терзал один вопрос: кто выхлопотал боевую стажировку? Все-таки кто? Не Ворошилов же, в самом деле, о нем побеспокоился.

Когда в жарком туманном мареве потерялась долина, Иволгин протиснулся между пилотских кресел, посмотрел через остекление кабины вперед.

«Дуглас» уже летел над пустыней, рокочуще наматывал на винты мутный воздух и, казалось, еле-еле продвигался по курсу. Солончаки, что поблескивали вдалеке серебристыми плесами, какими виделись полчаса назад, оставались такими и сейчас.

— Командир! — с веселой усмешкой наклонился Иволгин к первому пилоту, — прижмите свою баржу. Ползет, словно черепаха. Два мотора, два пилота, штурман, инженер, радист — и нет порядка. Прижмите!

Командир, пожилой летчик с крупным лицом, глянул на него исподлобья.

— Тебя послать, коллега, или сам пойдешь?.. Адрес знаешь?

— Ну и культура в вашем экипаже! — рассмеялся Иволгин. — Кто вас с такой культурой в Москву посылает?

Тогда командир показал глазами на дверь.

— Прошу. Придумаешь посмешнее, постучи три раза. А сейчас — прошу. Как понял?..

В грузовом отсеке, под тряский гул моторов, уместясь на жестких откидных скамейках, спорили молодые офицеры, среди которых были и ученики Иволгина. Они еще не привыкли к своему новому званию и, когда вошел младший лейтенант, дружно поднялись.

— Чудаки! — сказал Иволгин, широко расставляя ноги. — Устава не знаете. Перед младшим не встают. Тем более, в самолете. — Он прошел в хвост, заставленный какими-то маркированными ящиками, нашел там чехлы, сложил их в матрац и улегся, закинув руки за голову.

— О чем спорили, ребята?

— Сколько осталось до Берлина…

— Теперь намного меньше, чем от Берлина до Москвы. Я вам говорю точно. Можете не проверять. — И с тем заснул.

Очнулся Иволгин от грубых толчков. Самолет бежал по земле. Сладко потягиваясь, Иволгин опять обратился к молодым офицерам. Они по-прежнему смотрели в иллюминаторы.

— Мы где приземлились, ребята?

— Мы взлетаем, товарищ младший лейтенант. Джусалы! Заправлялись.

— Ну да! — Иволгин вскочил, сконфуженно потирая за ухом. — Чудеса в воздушном флоте.

Под крылом курилась золотистая пыль. Вдали виднелась глинобитная хата — служебное здание аэродрома. Над плоской крышей, словно окунь на крючке, трепыхался полосатый конусный флюгер. Пара двугорбых верблюдов трусцой бежала от самолета к солнцу, повисшему над самым горизонтом.

Не находя себе дела, Иволгин трижды стукнул кулаком в дверь кабины.

— Придумал, командир, — сказал он, входя. — Пять с плюсом вам за причаливание баржи. Представьте, и не почувствовал, как вы ее прилепили в Джусалах.

— Чего не сделаешь, имея на борту такого взыскательного пассажира. — Командир посадил его на место второго пилота. — Расскажи, коллега, что снилось? Уж больно ты сладко во сне губами шлепал.

— Девушка на белом коне.

— Поцеловались?

— Нет. Ускакала. — Иволгин протянул руки к штурвалу. — Можно?

— Пожалуйста. Только не дергай. Это тебе не истребитель. Курс держи 300. Идем на Куйбышев. Утром будем в столице.

— Мне дальше.

— Слыхали. Шампанское поставишь — подбросим в Молдавию. Нам не впервые вашего брата по фронтам раскидывать.

— По возвращении.

— Договорились.

Небо на горизонте быстро темнело. Засматриваясь на пилотажные приборы, Иволгин перестал откликаться на шуточки подобревшего к нему первого пилота. Кабина теперь освещалась только голубоватым светом цифр и стрелок на приборах. Кресло было удобное, мягкое. От всего этого веяло довоенным домашним уютом. Опять потянуло в сон.

Где-то около полуночи радист, парнишка с взъерошенными волосами, доложил:

— Товарищ командир! Куйбышев нас не принимает.

— Понял, — солидно откликнулся тот. — Значит, полна в Куйбышеве коробочка.

— Чем? — полюбопытствовал Иволгин. — Чем полна?

— Ситцем и парчой. Видно, скоро новый удар. Новый котел. Возможно теперь последний, а? Как думаешь, коллега?

Иволгин не ответил. Он подумал: если последний удар по врагу действительно планируется сейчас, ну хотя бы на первую половину сентября, то в нем примет участие и он. Лучшего военного счастья Иволгин и не желал. «Вот бы здорово закончить стажировку в Берлине», — взбодренный этой свежей мыслью, до боли в пальцах сжал липкий штурвал чужой ему, нерасторопной машины, тяжело вгребавшейся винтами в ночь.

Пока он размышлял, командир еще сам связался по радио с землей. Потом сказал степенно, обращаясь ко всем членам экипажа:

— Меняем курс. Саратов принимает.

Иволгин взволнованно заерзал. Три года назад, вспомнил, в Саратов его доставили санитарным поездом, почти без признаков жизни. В неравном воздушном бою с «мессершмиттом» над Южным Бугом он сорвался в штопор. При ударе о землю самолет перевернулся. Из-под обломков Иволгина вытащил его механик сержант Кухарь и на колхозной подводе привез на ближайшую станцию…

Смятый и проколотый обломками самолета, Иволгин пришел в себя лишь в Саратовском военном госпитале. И то не скоро. Примерно через неделю. После операции. Оперировала его Занина Валентина Захаровна. И так уж случилось, что потом он, выздоровев, ходил со своим врачом на берег Волги, а перед тем, как уехать в часть, провел вечер с Валентиной Захаровной у нее дома. Последнее письмо от нее он получил в прошлом году. На том и оборвалась его первая любовь, дружба с женщиной. И Иволгину было тревожно сейчас встретиться и с самим городом, где он заново народился на свет и нежданно открыл для себя новый мир чувств человеческих.

Посадки в Саратове Иволгин ожидал с нетерпением и все поглядывал за борт. Несколько раз он принимал за огни города какие-то светлые, вытянутые в линию, точки на земле. Может, скопления автомашин на дорогах, а может, костры в степи, разведенные бойцами резерва на учениях. Скорее всего то и другое. Внизу проплывало Заволжье. Здесь и дальше, на восток, в пустынях, лесах, долинах стояли лагерем старики, женщины, дети и бойцы резерва — та сила страны, которую не учел Гитлер, планируя войну с Россией и скорую над ней победу. И вот пришло возмездие. Ведь судьбу любого сражения в конечном итоге определяет не только количество штыков, не только меткость стрелков, а и сила народа и земли, породившей его.

«Дуглас» сел на аэродроме планеристов-десантников. Отсюда хорошо проглядывалась Волга. Выпрыгнув из самолета, Иволгин отошел от него подальше, закурил и обнажил голову.

— Ну, здравствуй, Саратов! Здравствуй!

Огни, не густо раскиданные на улицах, подкатывались, к самому аэродрому. Слева туманно проглядывал рукав Волги, огибавший город. Три года назад не было огней на улицах. Он с Валентиной Захаровной прощался в кромешной темноте.

«Почему же замолчала она? Оставила на долгую память о себе это, — Иволгин погладил под гимнастеркой на груди шрам, покрытый нежной, скользившей под пальцами кожей. — Оставила и пропала».

Сзади к нему неслышно подошел командир «Дугласа».

— Старый знакомый, коллега?

— Да, — ответил Иволгин с неохотой. — Старый знакомый…

— Можешь прогуляться. Бензину не дают. Столовая закрыта. Спать укладывают в фойе ДКА на полу. Говорят — все для вас приготовлено в Куйбышеве. Здесь вы залетные гости.

— Понял. Пойду прогуляюсь.

— До утра?

— Нет. Скоро вернусь…

Сонные улицы, по-осеннему пыльные, с запахами свежей металлической стружки, словно здесь в каждом доме работал токарный станок, привели Иволгина к воротам военного госпиталя. В проходной его остановила тощая старуха, подвязанная пониже пояса шерстяным платком.

— Назад, сокол, назад. Куда прешь?

Иволгин остановился.

— Вы знаете хирурга Занину?

— Это какую Занину? — насторожилась старуха. — Захаровну?

— Ее самую. Хочу повидать. Она меня воскресила когда-то.

— Выходит, ты теперя святой, — уныло улыбнулась, вахтерша, приглядываясь. — Бабы, вроде меня, не знаю, захотят ли, а девки на тебя, святой сокол, молиться будут. Только ты гляди. Девки, они и святого до греха доведут. — Помолчав, она тяжело вздохнула. — Иди с миром, сокол. Нету Захаровны. Давно нету. Если очень нужна — ищи там, где теперь все. Где стреляют в людей.

По пути назад Иволгин спустился к Волге в том месте, где он с Валентиной Захаровной в августе сорок первого видел группу пленных немцев под охраной большого конвоя. К пленным рвались деды с кольями и старухи в черных косыночках. Теперь на том месте лежал на боку катер с развороченной каким-то взрывом палубой. Иволгину подумалось: ничего там не было наяву — ни немцев на берегу Волги, ни Валентины Захаровны. Было в каком-то давнем сне.

Иволгин посидел у воды, пересыпая в ладонях еще теплый песок. Потом умылся и свежим прибыл в городок десантников.

Командир «Дугласа» уже ждал его у входа в ДКА. Рядом с ним, привалясь плечом к мраморной колонне, стоял майор с рыжей бородкой. Оба курили и вели разговор, видимо, о нем, Иволгине.

— Вот он, хохмач, прибыл! — обрадованно вскрикнул командир «Дугласа», едва Иволгин с ними поравнялся. — А я тебе здесь, коллега, нового воздушного извозчика нашел.

Не меняя положения, майор тотчас спросил:

— Вам в хозяйство Матвеича?

— Какого Матвеича? Мне в вэ че… — Иволгин назвал проставленный в командировочном удостоверении номер части.

Майор весело закивал головой.

— К Матве-еичу. К Казакову! Мы с ним соседи. Могу подбросить. Пешки гоним с завода. Есть вакантное место. Штурман в моем экипаже срочно заболел. Вылетаем на рассвете…

Майор ему объяснил что-то еще. Только Иволгин не слушал. Он уже понял, кто ему выхлопотал командировку. Казаков! Михаил Матвеевич Казаков. Герой Советского Союза. Его курсант, выпускник сорок первого. Примерно через год Иволгин прочел в газете Указ о присвоении Казакову звания Героя. Написал ему длинное письмо. Адреса он не знал. И на конверте тщательно вывел: Фронт. Герою Советского Союза летчику-истребителю Казакову Михаилу Матвеевичу.

А вот, похоже, письмо все-таки нашло адресата.