Угол атаки

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Полковник Анохин рвался в Москву устраивать свои личные дела. Однако на его запросы, телефонные звонки с просьбой разрешить выезд в столицу отовсюду, куда он ни обращался, приходил одинаковый ответ: понадобитесь — вызовем. Об этом хорошо был осведомлен его заместитель по летной части. Метальников сочувствовал бывшему своему курсанту. В тридцатых годах Анохин только приобщался к авиации и Метальников учил того летать. Сочувствовал, но не совсем разделял его рвение, как, видимо, и товарищи в Москве, те, кто назначал Анохина на должность начальника временно, пока тот оправится после ранения. Они считали: Герои Советского Союза нужны и для работы в тыловых частях. Потому, если и желал Метальников, чтобы Анохина вызвали в столицу, то не без своего расчета. Метальников, душой болевший за Синеморскую, всюду доказывал — пришла пора школе сниматься с якорей. Этот трудный вопрос — возвращения к родным берегам можно хоть сколько-то сдвинуть с мертвой точки, лишь побывав в Москве. О чем и завел он разговор с Анохиным на приеме у него в день приезда поляков. Вернее, уже после приема, когда они только вдвоем остались в кабинете.

Еще в начале их разговора неожиданно позвонили из Москвы. Услыхав в трубке голос знакомого генерала, Анохин шепнул Метальникову:

— Ну, кажется, мои молитвы дошли до бога. — После, сдерживая радостное возбуждение, приблизил трубку к самым губам. — Так точно, товарищ генерал! Полковник Анохин слушает!

Но, оказывается, его знакомого интересовало — прибыли ли офицеры Войска Польского. Тех Анохин успел отправить в долину, к Парамонову. Доложив об этом, Анохин заговорил о своем кровном. Генерал из Генштаба перебил: «Навел порядок в Синеморской, теперь поддерживай» — и положил трубку.

Анохин с мученической гримасой заметался по кабинету.

— Ну и логика у нас, у армейцев! Выходит, если бы я не навел порядок, то вернули в полк. Выходит, мне следовало валять дурака… А коль работал, то и продолжай в том же стиле. Ну и логика! — он бросился к Метальникову, который, раскрыв окно, смотрел на горы. На их белых вершинах еще причудливо плескались в красноватом разливе лучи заходящего солнца. — Да и навел ли я порядок, Георгий Зиновьевич? Вон какую пилюлю привез со стажировки Иволгин. Мне привез, разве я не понимаю.

— Много на себя берешь, — возразил Метальников, отходя от окна. — От той пилюли всем полагается поровну. Но мы о том толковали. — Он потер свою крупную бритую голову. — На кой ты, Евгений Александрович, полез к генералу с обидой? Нашел время. Просил бы разрешения прибыть в Москву с обстоятельным докладом о целесообразности возвращения Синеморской домой. Это вопрос государственной важности, тебе вряд ли отказали бы. Ну, а там и свое толкал бы.

Анохин к школе душой не прирос. Ему было безразлично, где той работать после войны.

— От вашего дома и стен, говорят, не осталось, — равнодушно откликнулся Анохин, сам теперь занимая место у открытого окна.

— Земля осталась, товарищ начальник, — обиделся Метальников. — Аэродромы остались. Стены мы выведем лучше прежних. После выстраданного в эвакуации нашим людям никакие трудности не страшны. Здесь у нас, — продолжал он страстно, — тоже, можно сказать, пока одна земля. А если устраиваться капитально, лучше сразу дома. Как ни хорошо в гостях, а дома будет лучше. Здесь нам летать мешают горы, пыльные бури, жара азиатская. Перегреваются и выходят раньше времени из строя моторы. А каково-то людям?

Не оглядываясь, Анохин рассеянно спросил:

— Полковник, что вы предлагаете? Говорите яснее.

— Не понимаю, что вам неясно, товарищ полковник, — перешел и Метальников на официальный тон. — Предлагаю настоятельно добиваться приказа главкома на возвращение в Синеморск. Сниматься с якоря будем частями. Вначале летным эшелоном отправим Особую и следом транспортными самолетами курсантов. На месте Парамонов с ходу возобновит учебные полеты. Ответственность за перебазирование Особой, организацию работы на старом месте можете возложить на меня. Я вас даже прошу об этом.

Анохин ничего не ответил. Он стоял, закинув руки за спину, и, казалось, думал о чем-то совсем не относящемся к хлопотам Метальникова.

Тот, сердито посапывая, снял фуражку с вешалки.

— Разрешите мне идти, товарищ полковник?

— Если у вас все, пожалуйста.

— Завтра в учебной эскадрилье выпускают самостоятельно. Ваше присутствие обязательно, — сказал Метальников, надел фуражку, кинулся к выходу и вернулся.

— Себялюб ты все-таки, Евгений Александрович, — начал он снова, с укором. — Только о себе и печешься. Почему до сих пор не побывал у Тюриной? Давно хотел тебе сказать об этом. Да считал, сам догадаешься. Какой ни был Тюрин, а у него остались жена и дети.

Едва он закрыл за собой дверь, Анохин быстро убрал в сейф бумаги и вызвал своего адъютанта.

— Машину!

Все, чего Анохин наслушался сегодня, как-то само отошло на задний план после упрека Метальникова. В самом деле. Почему он до сих пор не навестил семью Тюрина? Не любит, видите ли, Галину Михайловну. Не верит, что гибель мужа для нее большая утрата. Пускай даже так. А судьба детей Тюрина разве не должна интересовать начальника? Тем более что не кто другой, как он, Анохин, оторвал отца от детей, снял с должности комэски Особой эскадрильи и послал на фронт.

«Это не наказание. Это сейчас главное для любого, — пытался оправдаться Анохин перед самим собой. — Гибель в бою за Родину — дело чести. — И все-таки сердце его не стало биться спокойней. — Верно заметил Георгий Зиновьевич», — с досадой думал Анохин, усаживаясь в старенькую «эмку» рядом с шофером.

— К Тюриным едем! Где живут, знаешь?

— Кто же этого не знает? — вздохнул шофер, не раз возивший капитана Тюрина. — Отлетался Василий Петрович. Только куча детей после него и осталась.

Услышав такое от шофера, Анохин прижался к спинке сиденья и затих.

Галина Михайловна ужинала со своим Алешкой. Все остальные дети, ее и Старчакова, в другой комнате готовили уроки. Она догадалась, зачем пожаловал Анохин. Поскольку прошло более месяца с того дня, как Тюрина получила похоронную и все, кто хотел выразить ей свое сочувствие, это сделали, — она встретила Анохина веселым всполохом, делая вид, будто польщена визитом начальника и уже забыла о непоправимом семейном горе.

— Входите, пожалуйста, полковник, — засуетилась она, кокетливо поводя густыми черными бровями. — Садитесь с нами ужинать. Такому молодому красивому гостю всегда рада. — И, не давая опомниться, с улыбкой продолжала: — Свататься пришли, что ли? Мы — пара. Ровесники. Притом вы холостой. И я теперь женщина не занятая. Многодетная, правда…

— Послушайте, Галина Михайловна, — грустно заговорил Анохин, когда Тюрина умолкла. — Вам нужно что-нибудь, — у него едва не вырвалось: «от меня», — от командования? Семья у вас не малая. Что вам нужно?

Произнес он это с истинным сочувствием.

Галина Михайловна моментально притихла, отпустила Алешку и снова села.

— Спасибо, — с заметным волнением и смущением на лице за свое скоморошничество ответила Галина Михайловна. — Только я крепкая. Сама ребятишек выкормлю. Спасибо вам, что хоть поздно, а зашли. У командования хватает других забот. И дети не будут на него в обиде. — Тем не менее, верная своей натуре, Галина Михайловна, немного успокоившись, опять кокетливо пошевелила бровями. — А за меня не беспокойтесь. Говорят, после войны мужчин сами женщины делить будут по справедливости. Авось и Тюрину не обойдут. Обойдут — не заплачу. Детьми раньше обзавелась. Так что, товарищ полковник, летайте спокойно. На вас я не в обиде. Война идет. Война…

От Галины Михайловны Анохин направился прямо к себе домой. С квартиры позвонил Метальникову, просил замещать его, ссылаясь на недомогание.

Анохин чувствовал себя неважно. Ничего не болело и в то же время болело все тело, как при гриппе. Он вскипятил чайник. Но не нашел чем заварить кипяток и, запершись один в большой пустой квартире, пил просто подслащенную воду.

Домой он не заглядывал порядочное время отчасти потому, что в комнатах у него сейчас стояла серость и тишина, отчасти и забывал о доме, увлекшись делами какой-нибудь дальней эскадрильи.

С тех пор как уехала мать, а Ильинична уехала после бегства Наты, в квартире никто не убирал, и Анохин даже в шкафу под стеклом, где стояла посуда, видел пыль и паутину. В кабинете, давно не проветриваемом, пахло затхлым табачным дымом. В постели под подушкой он обнаружил гнездовье каких-то маленьких мушек, вылупившихся неизвестно из чего за время отсутствия хозяина.

Бродя по комнатам и от нечего делать обметая шваброй в углах паутину, Анохин всюду нарывался на следы рук, следы проказ маленькой Валюхи-цокотухи, и в довершение той мрачности, той душевной неслаженности, какая накопилась в нем после разговора с Москвой, Метальниковым, Галиной Михайловной, к той его грузной ноше прибавилась новая, пришедшая с мыслью о Нате. Анохин лег поздно. Все думал о том, что ему, вероятно, не суждено видеть Нату возле себя всегда, всю жизнь.

Как-то уже после отъезда матери он прилетал в долину экзаменовать летный состав и накоротке поговорил с Натой.

После волны методических совещаний, вызванных «пропагандой стажировочной хроники», Анохин сменил самолет. Теперь начальник появлялся на аэродромах школы лишь на истребителе с ярко-красной стрелой во весь фюзеляж. Чаще, чем где-либо, и обычно неожиданно, без связи, он появлялся у Парамонова и до посадки ястребом проносился по пилотажным зонам, нападая на зазевавшихся. Тому, кто не замечал «красную стрелу» (так теперь называли самолет начальника), не обнаруживал ее первым, а следовательно, позволял атаковать себя с ходу, Анохин, будь то курсант или летчик, в приказе объявлял выговор. Уже через неделю подобных экзаменационных полетов Анохина «красную стрелу» и курсанты, и летчики обнаруживали далеко на подходе. И Анохин нередко сам себе объявлял выговор за плохую осмотрительность в воздухе. В этот день с ним случилось еще худшее. Раньше «красная стрела» появлялась на большой высоте и атаковала обычно зазевавшегося со стороны солнца. Излюбленный прием Анохина изучили, к нему привыкли. Меняя тактику, Анохин стал прижиматься к горам и нападать снизу. И вот здесь-то он и попался основательно. На сей раз он, вторгнувшись в зону долины, вдруг увидел выше себя и чуть сзади пару «Яковлевых» с замасленными животами. Почему-то именно забрызганные маслом животы ЯКов бросились ему в глаза вначале. Нырять вниз было бессмысленно. Анохин вильнул вправо. И в ту же сторону вильнул «Яковлев», висевший над «стрелой» сзади справа. Поняв: какие-то молодцы из Особой Парамонова, следуя на задание, разглядели на фоне гор вредную «стрелу», подкрались к ней и берут в клещи с намерением привести под конвоем на свой аэродром, Анохин принял решение больше не сопротивляться. Подумал: «В данной ситуации вырваться можно. Свои стрелять не будут. А окажись я в клещах врага… Кто знает?» И Анохин, качая головой, сам над собой посмеиваясь, послушно, под нажимом конвоя, пошел на снижение.

Все это видели со старта. Прежде чем Анохин после посадки успел спросить Парамонова: кто те молодцы, он услышал в «квадрате» веселые возгласы: «Шмаков со своим курсантом! Во орлы! «Красную стрелу» в плен заграбастали!»

Было весело и ему, неловко и весело. Выбираясь из самолета, Анохин почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулся и увидел Брагину в технической куртке с сумкой. Фельдшерица по-за хвостами самолетов направлялась к санитарной машине.

— Наталья Валентиновна, — окликнул ее Анохин. — Что же вы проходите мимо?

Она остановилась.

— Некогда, товарищ полковник. Привет Ильиничне. Пусть на нас не обижается.

— Мать меня тоже бросила, сбежала от сына.

Ната, очевидно, не поняла шутки.

— Ну, мама не бросит. Это вы зря, Евгений Александрович.

А после, как он спросил, хорошо ли ей тут, нравится, неопределенно пожала плечами.

— Нравится. Но делать мне тут нечего…

Оставив швабру на столе в большой комнате, Анохин заглянул во все шкафы в надежде найти хоть немного вина. Нашел начатую бутылку с шампанским. Только пробку из нее выбило. Наверно, давно. Вино испортилось. Анохин снова налил себе кипятку и, отхлебывая из чашки мелкими глотками, задумался: «Почему ему, легко сходящемуся с самыми различными людьми, до сих пор не удалось найти дорожку к сердцу Наты? Стар он для нее? Кто-то стоит между ними? Или Ната в самом деле верит в чудеса? Все еще верит, что Брагин найдется?»

Пытаясь добиться полной ясности, Анохин начал вспоминать с первого дня знакомство со своенравной крестницей. Ната приковывала его внимание самостоятельностью, верностью памяти мужа и воинскому долгу. Нравилось ему в Нате и то, как она, ласковая по натуре, прятала от него эту свою слабость, вдруг напускала на себя смешную суровость.

Ната приехала в полк в конце июня сорок первого года из Ростова, чтобы повидаться с мужем. Но живым его не застала. Возле могилы мужа Ната потеряла сознание. Анохин на руках принес ее в свой штаб. Там, придя в себя, Ната потребовала, именно потребовала, смешно обращаясь к Анохину: «Научи меня летать! — и уперлась в него мокрыми глазами. — И возьмите в комсомол. Теперь же в комсомоле одно место свободное. На Валькино место возьмите».

Отправлять Брагину назад, в Ростов, Анохин побоялся: немецкие танки перерезали дорогу на восток. А она была беременна. Он подумал и назначил молодую вдову в команду младших специалистов набивать ленты патронами. А позже отправил к матери.

Мать сохранила ее письма, присланные из-за линии фронта партизанской почтой. Писала Ната с грамматическими ошибками, но чувствуя то, к чему обращались ее мысли.

«Ильинична, думаете мне не страшно здесь? — спрашивала Ната в одном из своих посланий. — Очень даже страшно. Особенно, если подумаю, что и Валюха может остаться такой же круглой сиротой, какой росла я».

Так и не выяснив до конца причину, которая мешала Нате услышать его зов, Анохин решил: все дело в нем. Не громко он зовет ее, должно, и с опаской. Вроде бы страшится окружающих его людей, общественного мнения во всей этой любовной истории.

— В Москву! — вслух сказал он, допив чай. — И потом дальше, на запад. Сейчас. Иначе будет поздно. Надо мне хоть под занавес толкнуть фрицев, как они меня толкали до Сталинграда. Затем вернуться к Нате. Она меня услышит. Должна услышать.

За час до рассвета возле многоквартирного дома в центре Солнцегорска, в котором жил начальник школы, затормозила его старая черная «эмка». Из машины довольно резво выскочил Метальников в бриджах, кожаной с «молнией» куртке. Впереди куртка вздулась, словно Метальников прятал под ней крупный арбуз.

По-птичьи, одним глазом, стрельнув в верхние этажи и не увидев в квартире Анохина света, Метальников нырнул в подъезд, широко, через ступеньку шагая, ринулся вверх по лестнице.

На его стук в дверь Анохин отозвался тотчас. Метальникову даже подумалось: начальник спал в прихожей.

— Открывай, Евгений Александрович, свои!

— Что случилось? — впустив раннего гостя и потирая измятое бессонницей лицо, угрюмо спросил Анохин.

— Как что? Весна пришла. Март, товарищ полковник! Здравствуй! Лицо у тебя, замечу, совсем не весеннее.

— Все шутишь, Георгий Зиновьевич… — Анохин пожал протянутую ему руку, поддернул трусы. — Что же все-таки случилось?

— А я разве без случая не могу к тебе зайти? Пришел узнать настроение Героя Советского Союза, начальника одного из лучших в стране вузов, его мысли, приказания. Ведь ты вчера ушел со службы, как я понял, махнув на все рукой.

Анохин молча повернулся к гостю затылком и направился в спальню.

— Евгений Александрович! — не двигаясь позвал Метальников. — Офицер, даже если он и в трусах, остается офицером. Вернись! Разговор не окончен.

— Пожалуйста, потише, — возвращаясь с горящей папиросой в зубах, сказал Анохин. — Дом коммунальный, многоквартирный… Не всем же просыпаться с петухами… Поляки прибыли на место?

— Прибыли. Отдыхают. Я звонил Парамонову. И одобряю твое решение, Евгений Александрович. Иволгин справится.

— Ну, вот видишь! — Анохин задумчиво пустил дым в потолок. — Вот видишь. Все ты, оказывается, без меня знаешь. Почему же нужно держать в школе еще одного полковника… Мы что, так и будем стоять в прихожей? Идем в кабинет курить.

— Да нет, спасибо, — Метальников снял фуражку, вытер платочком круглую лысую голову. — Спасибо. Курить не будем. Работать надо. Война не кончилась. Подчиненные наши давно на ногах.

Метальников был ниже ростом. Смотрел снизу вверх. На его широкой красной шее в гармошку сложились упругие складки.

— Одевайся, Евгений Александрович. Поедем на первую точку. Сегодня там выпускают самостоятельно. Тебе на поверку запланировали семь человек.

— Не поеду. Нездоровится. Поезжай сам…

— Поедешь! — настаивал Метальников, надевая фуражку. — Поедешь, товарищ полковник! Будешь принимать роды. Не улыбайся. Сегодня на первой точке новые молодые летчики появятся. Одевайся. О здоровье твоем поговорим в машине…

Старая «эмка» со скрипом, не шибко быстро везла их за город, в медленно проявлявшиеся на рассвете мартовские поля.

Анохин и Метальников уселись на заднее сиденье в разных углах. Бугристое, изрядно потертое, оно поскрипывало при встрясках на ухабах длинной проселочной дороги до первой «точки».

Оба, насупясь, молчали, вжимались поплотнее каждый в свой угол, и каждый смотрел на ближнюю к нему, на свою сторону дороги. Стекла «эмки», затуманенные мелкими царапинами, искажали то, что виделось через них.

Анохин опустил стекло. Сырой холодный воздух, ворвавшийся в машину, заставил Метальникова встрепенуться, втянуть голову в плечи, податься корпусом вперед. Заметив это, Анохин спросил:

— Закрыть?

— Не нужно. Дыши, Евгений Александрович. Тебе свежий воздух сейчас очень кстати. Воздух школьных аэродромов.

— Был я вчера у Тюриных, — произнес Анохин, помолчав.

— Я знаю, — наклонил Метальников голову. — Вот и отлично. Только следовало раньше…

— Все ты, оказывается, знаешь, — на сей раз с искренним удивлением подхватил Анохин. — Откуда такая осведомленность, Георгий Зиновьевич?

— Старческое чутье, Евгений Александрович. Притом ты ведь вчера возложил на меня свои обязанности. А они требуют все знать и видеть.

Возвращаясь к прерванному разговору, Метальников обратился к Анохину на «вы», но суть его речи оставалась прежней, встряхивающей.

— К славе новой вас потянуло, товарищ полковник? Что ж, похвально! У нас какая тут слава. За вылеты не награждают. А за сбитых даже разжалывают. Но без наших вылетов вы там — ничто! К тому же у каждого офицера, кроме его прав и хотений, есть еще долг…

— Это из заповедей для молодого солдата, — вставил Анохин, не оборачиваясь. — Верно?

— Совершенно верно, товарищ полковник. Вас это оскорбляет? Все офицеры вышли из солдат.

— Понял, Георгий Зиновьевич. Довольно: я давно уже тебя понял, — Анохин выдвинулся из своего угла. — Но и тебе, учитель, пора понять, давно пора, какую шутку со мной сыграли в Главном штабе.

Метальников рывком придвинулся к нему.

— Вы считаете, работать в школе — это шутка? Забыли вы, значит, забыли, Евгений Александрович, откуда сами-то вышли в начале тридцатых годов.

— Нет помню! — Анохин миролюбиво положил руку на плечи Метальникова. — Помню, Георгий Зиновьевич. И день, когда мы с тобой на Р-5 в пахоте перевернулись, — все помню. Не помню только случая, чтоб ты, Метальников, был когда-нибудь полностью доволен мной.

— Ты же не бог, Анохин. Бога и то верующие гладят, гладят, а потом и пошлют к такой матери.

Слева и справа от дороги тянулись зеленые колхозные поля, изрезанные арыками с поблескивающей в них водой. Горы виднелись слева — здесь, под Солнцегорском, длинная высоченная гряда застынувшей смеси гранита, вечных снегов, дремучих лесов. В этот ранний час горы напоминали Анохину спустившееся до земли грозовое облако.

Разбивая зарозовевший на восходе солнца воздух, «эмка» догоняла свою длинную тень, тоже подпрыгивающую на ухабах, и уже приближалась к дырявому дощатому мостику, перекинутому через канал, питавший водой арыки.

В поле за мостом маячили выстроенные в длинную линию приземистые УТ-2 эскадрильи первоначальной подготовки летчиков.

— Нас уже, кажется, ждут. — Анохин снова поднял стекло, глянул на свои часы. — А до начала полетов еще… Ое-е!.. Не нравится мне слепое повиновение, Оно и порождает чрезмерную осторожность в работе. Отсюда и прикармливание поблажками.

Метальников потер виски:

— Не горячись, Евгений Александрович. Такой день! Смягчи свое сердце перед парадом птенцов, будущих асов. Нет, все-таки тяга к славе мешает тебе…

— Прекратите, товарищ полковник, — отрезал Анохин тоном старшего. — Вам меня трудно понять. Славы захотел! Русские в Германии — вот моя и ваша слава! Я, Георгий Зиновьевич, от западных границ до Сталинграда топал. Как я этот путь прошел, знаете. Так можете хоть вы меня понять, если другие не понимают? Я должен, обязан хоть что-то своими руками отвоевать у врага… Недаром же я ношу Звезду Героя. Вы, Георгий Зиновьевич, — совсем другое дело. С вас, Георгий Зиновьевич, иной спрос. Вы все-таки по положению педагог. А я…

— Вот это разговор! — Метальников даже подпрыгнул на месте. — Слышу голос офицера! — Метальникова нисколько не смутил резкий тон Анохина. Наоборот, это его взбодрило и позволяло продолжать опять по-приятельски. — Теперь я узнаю тебя, Евгений Александрович. И все же ты меня не совсем убедил… Видишь, даже не разжалобил. И других не разжалобишь. В Главном штабе люди с нервами покрепче, чем у нас. Извини, но этими причитаниями ты мне сейчас напомнил Иволгина. Того Иволгина, каким ты его принял от меня. Помнишь? Иволгин тоже всхлипывал: «Меня не понимают!» А разве мы его не понимали? Но в армии есть приказ. А приказы надо выполнять. Это тоже из заповедей для молодого бойца, но ты уж извини. Я педагог, не могу без морали. И еще, последнее, коль пошло на откровенность. — Метальников навалился на плечо Анохину. — Не знаю, что у вас с Брагиной произошло, но найди ты. Евгений, способ вернуть ее в свой терем. Хорошая женщина. А главное — ты без нее жить не можешь. Я это давно заметил… Ну, вот мы и доехали, товарищ полковник. Теперь я молчу. Приказывайте!