Угол атаки

ГЛАВА ПЯТАЯ

Для всех неожиданная трагическая гибель лучшего аса эскадрильи глубоко ранила души летчиков. Многие даже в бою зловеще безмолвствовали. И только лишь тогда, когда кому-нибудь из них в воздушном бою удавалось зажечь самолет противника, все они одновременно, будто по команде, радостно бросали в эфир:

— Это за Васюкова!

Прошли не одни сутки, прежде чем Казаков нашел для себя возможным поговорить по душам с Иволгиным, поздравить его с первым сбитым.

Однажды рано на рассвете, задолго до вылета на задание, командир вызвал Иволгина в свою палатку.

На столе опять стояли парящий чайник, три бокала на высоких ножках и ваза с фруктами.

— Вот так, — наполняя все три бокала, произнес капитан. — Васюков тоже бы не отказался выпить за твою первую победу, Анатолий Павлович. Давай… Только осторожно, — он чуть скривил губы. — Не обожгись.

Закусывая яблоком, Казаков не сводил взгляда с третьего бокала, кроваво отсвечивавшего горячим взваром.

— Вот так… Виновата, конечно, война. До чего же препротивнейшая эта штука — смерть. Особенно на войне, где она уводит у тебя из-под носа здоровых, мужественных парней. И ты тут хоть тресни, а парня уже не воротишь… А помнишь, Анатолий, — спросил Казаков, помолчав. — Помнишь, Васюков обещал тебя воскресить? И воскресил бы. Он на любое дело был мастер… Ну, ладно. Как ты, Анатолий Павлович, себя чувствуешь? Ведь для тебя это ново — смерть человека на войне.

— Разно бывает, — с грустью начал Иволгин, разглядывая на свет недопитый им взвар. — Ты ведь, Михаил, знаешь: и у нас случается — нежданно уходят из жизни хорошие ребята. Однако у нас ли там или тут у вас, а один черт — за высоту нужно платить.

Казаков резко повернулся к нему.

— Не понял. Это ты о чем?

— Полина Борщева однажды сказала: «За ту высоту, на какую тебя подняли крылья Родины, надо платить, не раздумывая, и той ценой, какая только потребуется от тебя». Я лично считаю — Полина это здорово сказала о летчиках.

— Да, пожалуй! По-мужски!

Иволгин поставил бокал, одернул гимнастерку.

— Надеюсь, вы, товарищ капитан, вызвали меня не только за тем, чтобы спросить о самочувствии. Слушаю вас.

— Верно. Не только за этим. — Казаков вытащил из стола планшет. — На рассвете вылетаем штурмовать переправу на Дунае. Точнее — штурмовать будут «горбатые» — ИЛы… Вот она! — Он прижал палец к плексиглазу там, где на карте четко выделялся крестик, обведенный красным кружком. — Вот она — последняя пристань гитлеровцев на Дунае! Они цепляются за нее, как утопающий за соломинку. Надо полагать, станут и с воздуха защищать немалыми силами.

Казаков намотал на кулак ремень, кинул планшет за спину.

— Наша задача и задача соседа справа — прикрывать штурмовиков. Сосед выделяет сковывающую группу. Мы — непосредственное прикрытие. Тебя на этот раз, Анатолий Павлович, назначаю ведущим пары.

Иволгин, вытягиваясь, козырнул:

— Ясно, товарищ капитан! Но есть вопрос.

— Давай.

— Сосед — это Тюрин?

— Да. В сковывающей группе будет и Тюрин. Все, Иволгин. Идите готовьтесь. Лично сами проверьте зарядку бортового оружия.

С рассветом подул холодный пронизывающий ветер. Он срывал с деревьев омертвевшие листья. Они, путаясь в темных сетях ветвей, словно ранние, еще сонные птахи, стайками устремлялись на взлетную полосу.

Уже сидя в кабине истребителя по первой готовности, Иволгин повел вокруг взглядом и попытался представить, что могло статься со всем хозяйством Казакова, если бы Васюков не взлетел в считанные секунды на перехват противника. Тогда могло случиться непоправимое. И сегодня бы прикрывать штурмовиков истребители поднялись меньшей группой. Возможно, что вполсилы. Только силами летчиков из полка Тюрина. И тогда… И потом… Одна за другой наваливались на Иволгина ужасные картины возможных последствий: горящие ИЛы, не слабеющий огонь гитлеровцев на подступах к Дунаю.

Здесь вольное течение его мыслей прервал хлопок сигнальной ракеты. Она вырвалась из полощущегося на ветру сада и рассыпалась над головой Иволгина как бы от удара о сиреневый купол неба. И уже другой ветер, струйный ветер от винтов самолетов, подхватил листья и вместе с гулом моторов понес их над землей, смиренно ожидавшей восхода солнца.

В небе еще догорали, дымились рубиновые зерна ракеты, когда Иволгин услышал в наушниках задорный голос Казакова: «За мной, ребята… Поплыли!»

Тут же из сада на взлетную полосу, пара за парой, нетерпеливо устремилась восьмерка «Яковлевых».

Прежде чем отпустить тормоза, Иволгин еще раз повел вокруг глазами и уже живо, в ритме машинной предстартовой горячки, про себя отметил: «Оказывается, много, очень много можно спасти даже ценой одной человеческой жизни. Васюков это доказал на деле».

С восьмеркой истребителей из полка Тюрина казаковцы встретились над аэродромом штурмовиков, когда те уже поднимались тяжелыми, под цвет сумеречного леса, волнами.

В группе непосредственного прикрытия, рассредоточенной по фронту, Иволгин шел вторым справа. Все три группы расположились уступом назад высоко одна над другой. Пока впереди по курсу следования не показались частые вспышки разрывов, пока не проглянуло из утренней мглы широкое русло Дуная, Иволгин посматривал в ту сторону, где на горизонте, брызжа красными лучами, шевелилось громадное солнце. От него во все концы — к вершинам Карпат, в поля, в холодное тусклое небо, струился теплый живительный свет.

Вспышки разрывов далеко впереди как бы сигнализировали летчикам о начале штурма советскими наземными войсками переправы гитлеровцев. Оглядывая ту часть пространства, откуда вероятнее всего могли появиться истребители противника, Иволгин вдруг уловил в наушниках:

«Чертова дюжина», покачай!»

«Чертова дюжина» — тринадцатый — был его школьный позывной, о чем в соединении мог знать только подполковник Тюрин. Иволгин хорошо помнил и без труда узнал голос железного комэски, резкий, грубый, каким ему и приказывали сейчас покачать крыльями. И не сомневался: это его зачем-то разыскивает сосед по фронту капитана Казакова. От такой неожиданности, от такой необычной встречи с Тюриным в воздухе перед боем у Иволгина дрогнуло сердце.

Услышав снова: «Чертова дюжина», покачай!» — младший лейтенант накренил ЯК, шевельнул крыльями. Затем — сильней.

— Вижу! Хватит, Иволга! Не слепой! — строже прежнего оттарабанил бывший его комэска, но на сей раз с напускной строгостью, с уловимыми в голосе веселыми нотками.

Еще раз Иволгин услышал Тюрина несколько позже в карусели воздушного боя…

Уже когда «Ильюшины» на боевом курсе вытянулись в длинную колонну звеньев, наперерез им сверху зло устремился рой «фоккеров». Но был тут же рассечен — вначале тюринцами, потом группой непосредственного прикрытия. Рядом с Иволгиным, отвесно к земле, пронесся объятый пламенем самолет врага. Остальные опять взмыли вверх и уже несобранно, с разных направлений, чаще парами, пытались атаковать штурмовиков.

После первого удара по переправе, по мосту гитлеровцев, перекинутому на правый берег Дуная, ИЛы сменили боевой порядок: замкнулись в круг, вытянутый наклонно в сторону солнца, и так продолжали долбить из пушек пловучий мост и все, что по нему ползло, карабкалось к тому, к другому берегу. Над штурмовиками тотчас встречным курсом закружились ЯКи Казакова.

«Жернова!» — твердил про себя Иволгин, время от времени с горячей страстностью нажимая на гашетку. — Воздушные жернова! Попробуй, сунься!»

Перед глазами у него то и дело косо вскидывались тупоносые «фокки». А внизу, казалось, в пенных волнах Дуная что-то полыхало и вздыбливалось, раскидывая на стороны темные, дымящиеся ошметки каких-то предметов.

Иволгина тянуло глянуть туда, где, он это чувствовал, неистово вихрились тюринцы, приковав к себе часть «фоккеров». Очень хотелось глянуть вверх, но он не смел. Не имел права сейчас терять из виду подзащитных.

В наушниках шлемофона непрерывно раскатывались голоса людей, распаленных высотой и боем. Когда голоса те стали стихать и штурмовики ложились на обратный курс, Иволгин снова отчетливо услышал Тюрина:

— Добе-ей! Добе-ей, добей! — яростно приказывал он кому-то. — Догони и добей!

Здесь младший лейтенант все же запрокинул кверху голову и тоже закричал, только весело:

— Тюрин и на Дунае — Тюрин!

Зачем — и сам не мог понять. Скорее всего для разрядки нервов. У него от напряжения свело скулы и покалывало в кончиках пальцев.

После посадки эскадрильи на дозаправку горючим и боеприпасами Иволгин подошел к Казакову.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Давай, обращайся.

— Откуда Тюрин узнал, что я у вас? Вы ему сообщили?

У обоих еще не остыли лица, сухо поблескивали глаза.

— Нет, — усмехнулся Казаков. — Мы с Тюриным друзья лишь до роспуска на посадку. Да еще за столом у командира дивизии. По первому тобой сбитому узнал Тюрин о тебе. Громко ты «фокка» сшиб, Анатолий Павлович. Если бы не гибель Васюкова…

Иволгину все уже было ясно, и он поднес руку к шлемофону:

— Разрешите идти?

— Не разрешаю, — и Казаков продолжал: — Короче, Анатолий Павлович. Я еще не представлял тебя к награде…

Иволгин круто развернулся и пошел к своей машине.

— Вернитесь, товарищ младший лейтенант!

— Я не за наградами к вам приехал, — проворчал Иволгин, нехотя возвращаясь.

— Знаю! — вставил капитан, кивая. — Но у нас так заведено: заслужил человек — получай! Но это между прочим. Я вам другое собирался сказать: готовьтесь освобождать румын. Думаю, к вечеру на пашей земле, здесь, на нашем участке фронта, с немцами все будет покончено. Завтра мы сядем в Румынии.

В своих расчетах Казаков ошибся ровно на сутки. Новым местом базирования эскадрильи стал аэродром близ Бухареста. А жильем — загородная вилла какого-то румынского князька.

Отсюда Иволгина и провожали домой, в долину Копсан. Его командировка сама собой затянулась более чем на неделю.

Накануне отъезда Казаков собрал весь личный состав в просторном зале виллы пить «ликер».

— Ну, Анатолий, квиты? — спросил он за столом, поднимая бокал и глядя поверх пего на Иволгина своими теплыми голубыми глазами.

— Нет, Матвеич, — тихо ответил Иволгин, поняв, на что намекает тот. — За тобой еще осталось. Мы тебя больше терпели. А ты попоил меня сладеньким отваром и… литер в зубы. Как хочешь, капитан, но за тобой еще осталось.

— Не возражаю, — Казаков поднялся, отодвигая кресло. — Полный расчет после войны в Москве в «Метрополе». А сейчас, — он глянул на часы и пристукнул пустым бокалом по столу, — сейчас воюющим спать, а командированным укладывать вещи.

Иволгин еще не все выложил, однако Казаков, настроенный по-деловому, повторил приказ. Прощаясь с летчиками, своими новыми друзьями, Иволгин каждого по-приятельски обнимал.

Когда пришла очередь прощаться с Казаковым, тот, подойдя, шутливо толкнул Иволгина в грудь и с усмешкой спросил:

— Жалобы есть, шкраб?

— Есть. — Иволгин уныло провел ото лба к подбородку ладонью. — Не дал ты мне, командир, поговорить с ребятами по душам.

— О чем?

— О моем. О нашем кровном там, в долине. Васюков за полчаса до гибели мне, знаешь, что сказал?

— Постой, Анатолий. — Казаков погасил в зале свет, сдернул с окна черную маскировочную штору. — Иди, поговорим при луне. На виду во-он у той скромницы.

Они оба уселись на широкий мраморный подоконник лицом друг к другу и с минуту молча смотрели на статую женщины. Она стояла недалеко от окна по колено в пожухлой траве с опущенными глазами, словно стыдилась своей наготы.

— Венера? — первым нарушил молчание Иволгин.

— Кажется, она. — Пожимая плечами, Казаков быстро продолжал: — Красивая женщина. Не понимаю, как она уцелела. Немцы, удирая, увозят и мраморных красавиц. Или расстреливают. — Не отводя от статуи глаз, он потрепал себя за коротенький вьющийся чуб. — Ночь-то какая, а? Тихая, светлая… Сейчас бы в любви объясняться. Ну, хотя бы с тобой, Анатолий Павлович. Только подумаешь, что в эту самую тихую лунную ночь парни, вроде нас, где-то там кровью истекают…

— То и на Венеру смотреть не хочется, — задумчиво подхватил Иволгин. — Так?

— Не хочется! — Капитан слез с подоконника. — Ну что Васюков?

Иволгин рассказал. Слово в слово повторил, какой у него состоялся разговор с Васюковым о работе летных школ.

Выслушав внимательно, Казаков скрестил на груди руки и уставился в глубь зала, туда, где висела большая, в рост человека, картина рассветного моря.

— Да, Анатолий, — начал он, сдвигая брови. — Нужно было тебе дать поговорить со всеми нашими летчиками. Но ты особенно не огорчайся. Главные наши претензии школе Васюков тебе выдал. Успел. Переваривайте. А каких-то особых… Особые претензии к вам есть у немцев. Ведь не их же летчики теперь, а наши, выпускники советских летных кузниц, господствуют в небе. Значит, инструкторы не зря натирают мозоли.

— А как быть с орлиными повадками, — вставил Иволгин, двигаясь следом.

— В этом я тоже разделяю мнение Васюкова, — решительно заявил Казаков. — Увидел, пикнул, стрельнул — это охота. А война — скорее все-таки работа. Ужасная работа. — Останавливаясь возле картины, Казаков показал на нее пальцем. — Вот приятное занятие. Хотя тоже мучительное. До авиации я немного занимался живописью. Знаю.

Возвращаясь на прежнее место в обнимку с Иволгиным, капитан опять досадливо потрепал себя за чуб:

— Служил у нас один мой однокашник. Вместе оперялись в Синеморске. Ты его, наверное, знаешь, Анатолий. Отличный был парень и летал отлично. Воевать он начал под Сталинградом, когда там уже фрица добивали. Сделал десяток вылетов на свободную охоту и лично сшиб три немецких транспорта.

Улавливая в голосе Казакова печальные и вместе с тем иронические нотки, Иволгин начал вспоминать, кто это мог быть, и вместе с тем не сводил с Казакова настороженных глаз, потом не выдержал:

— Ты так говоришь, капитан, будто сбить транспорт — все равно, что поймать черепаху. Ведь транспорт тоже огрызается.

— Разумеется. Только замечу: Васюков сбитые им транспорты за победу не считал. С транспортами у покойного на счету тридцать девять. Но вернемся к моему однокашнику, где-то сейчас здравствующему.

— Да кто он такой? — начал нервничать Иволгин. — Назови, Матвеич.

— Сам догадывайся. Васюков называл его Падалишниковым. На Кубани в самую что ни есть страду однокашник мой дважды вываливался из боя штопором.

— Выходит, трусил?

— Не знаю.

— Ты же командир, — вскинул голову Иволгин. — Все обязан знать о своих подчиненных.

— У командира тоже бывает затмение. — Казаков подумал: — Трусом однокашника моего не назовешь. Выпрыгнуть с парашютом из штопорящей машины — на это тоже нужно иметь и отвагу, и мужество. А дело, как видно, в том, что парень в школе лучше всего усвоил приемы орлиной атаки… Главное же в нашем деле все-таки маневр. Умение точно, с предельными перегрузками пилотировать истребитель на любой высоте, при любой скорости. Короче, тут парень не потянул. Пожалел я его. Отправил учиться на химика по разнарядке.

— Назови фамилию, Матвеич, — домогался Иволгин. — Или хотя бы скажи — в чьей группе учился.

— Вот потому и не называю. Не хочу огорчать инструктора. В семье не без урода. Скажу напоследок лишь вот что. Когда мой однокашник согласился принять венец химика, Васюков нализался до чертиков и затолкал хлопца в ящик с кухонными отходами. Ну!.. — Казаков расставил руки и всем телом прижал Иволгина к подоконнику: — Кажется, наговорились. Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону… Давай прощаться, Иволга. Войне скоро конец. ЯК нас, уверен, под монастырь не подведет. Надеюсь, еще встретимся. Однако на всякий случай поцелуемся. На виду у Венеры Бухарестской.