Ведьма - катастрофа и дракон с гномом

Глава 15. В котором «Бесстыжий Серафим» возвращается и сразу всех достаёт

Идея восстановить «Бесстыжего Серафима» витала в воздухе мастерской с того самого дня, как они нашли чертежи алхимика. Она витала между стружек, паутины и восторженных возгласов Лины, которая уже придумала рекламную кампанию: «Воскрешение легенды! Тот самый кот, что видел всё! (Имеется в виду, видел полку в мастерской, но звучит интригующе!)».

Аберрант подошел к делу с драконьей основательностью. Он разложил осколки фарфора на чистом (насколько это было возможно) верстаке, изучил каждый скол, каждую трещинку. Рядом лежали потрёпанные страницы с теорией «Стабилизирующей Лигатуры» — сплава, который, по идее, должен был стать идеальным клеем, не просто соединяющим фарфор, а восстанавливающим его магическую сущность.

— Главное — не переборщить с энергией, — говорил он Друзилле, которая смотрела на осколки с благоговейным ужасом. — Если твой хаос пересилит структуру, мы получим не кота, а… не знаю, фарфоровую бурю в чайнике.

— Спасибо, ты меня успокоил, — съежилась Друзилла. — А если, наоборот, структуры будет слишком много?

— Тогда он навсегда замрёт идеальной статуэткой. Без души. Без его великолепного характера.

Лина, тем временем, взяла на себя логистику.

— Для Великого Ритуала нам нужно, так…. — она зачитала с своего свитка. — Во-первых, лунный свет. Во-вторых, пыль с крыльев мотылька. В-третьих, искреннее желание и… э-э… три волоска из бороды мэра Олдрина.

— Зачем? — нахмурился Аберрант.

— Для атмосферы! — парировала Лина. — И для будущего шантажа, если что. Шучу! На самом деле, это для резонанса. Говорят, его борода обладает уникальной магической проводимостью.

Добыча ингредиентов превратилась в отдельное приключение. Пыль с крыльев мотылька оказалась не так проста: мотыльки в Тихой Гавани были говорящими и наотрез отказывались «просто посидеть и немного обсыпаться». Пришлось Друзилле уговаривать их, обещая «слегка оживить» их любимый цветок, что привело к тому, что ромашка начала читать им пафосные стихи о скоротечности жизни.

Волоски из бороды Олдрина Лина добыла сама, причём методом, от которого Аберрант предпочёл отвести глаза. Она просто подкараулила мэра, когда тот, налюбовавшись закатом, вздохнул, и его борода в ответ тихо прошептала стихи. В этот момент Лина, с криком «Ой, смотрите, летит трехголовый голубь!», дёрнула его за рукав и ловко выдернула несколько волосков. Олдрин ничего не заметил, а борода лишь неодобрительно хрюкнула.

Наконец все было готово. Ночью, при свете полной луны, которая нарочито ярко светила в окно мастерской (Лина утверждала, что она с ней «договорилась»), они приступили.

Аберрант аккуратно сложил осколки, приготовив тигель со сплавом, который они с Друзиллой создали днём — странным, переливающимся металлом, который на ощупь был тёплым и слегка вибрировал. Друзилла стояла рядом, её пальцы уже покалывало розовыми искорками от волнения.

— Помни, — сказал Аберрант, глядя ей прямо в глаза. — Не сила. Точность. Представь не взрыв, представь тихую музыку. Мелодию, которую он любил. Мелодию тишины.

— А что еще он любил? — прошептала Друзилла.

— Сидеть на полке и смотреть на всех с высока, — ответил Аберрант, и в его голосе прозвучала непривычная нежность. — Думаю, ему нравилась тишина. И чувство превосходства.

Он начал. Его руки засветились знакомым золотистым светом, тем самым, что исцелял хрупкие вещи. Свет окутал осколки, заставляя их мягко парить в воздухе и сближаться. Фарфор начал срастаться по швам, но швы эти были грубыми, безжизненными. Не хватало души.

— Сейчас, — тихо сказал Аберрант, и его голос был напряжённым.

Друзилла закрыла глаза. Она отбросила все мысли о взрывах, о супе, о проваленных экзаменах. Она думала только о том, что Аберрант рассказывал о своём коте. О подарке матери. О единственном друге, кроме гнома, в мире, полном силы и ярости. Она представила себе наглую ухмылку кота, его отбитое ухо, его тихое фарфоровое мурлыканье. И её магия, обычно буйная и непокорная, откликнулась не розовым снопом искр, а тёплым, розовато-золотистым сиянием, которое мягко обволокло фигурку, сливаясь со светом Аберранта.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не громко, а так, будто замок открылся.

И тут же, из ниоткуда, возник второй свет — холодный, голубоватый. Он вырвался из другого угла мастерской, где Лина в ритуальном трепете уронила на пол пыль с крыльев мотылька. Свет этот ударил прямо в фигурку кота.

Раздался негромкий хлопок, и из облака света на верстак свалились два кота.

Один — тот самый «Бесстыжий Серафим», с наглой ухмылкой и отбитым ухом. Он тут же отряхнулся, сел и начал вылизывать лапу с видом полнейшего превосходства.

Рядом с ним сидел второй кот. Точная его копия, но с другим выражением мордочки. Его ухмылка казалась скорее виноватой улыбкой, а взгляд был полон беспокойства.

— Ой, — сказал второй кот тоненьким, аристократичным голоском. — Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я, кажется, появился тут без приглашения.

Аберрант, Друзилла и Лина застыли в ступоре.

— Два? — сдавленно произнес Аберрант. — Их… два?

— Брат! — воскликнула Лина. — Это же ещё лучше! Теперь у нас есть оригинал и его неудачная копия! Или наоборот, удачная! Мы можем назвать его «Стыдливый Серафим»! Это же золотая жила!

«Бесстыжий Серафим» закончил вылизывать лапу и уставился на своего двойника.

— Ты кто такой? — его голос был низким, хриплым и полным презрения.

— Я… э-э… я, кажется, ты, — запищал второй кот. — Только, видимо, что-то пошло не так. Ой, прости, что дышу в твою сторону.

— Великолепно, — просипел Барнаби с вывески. — Теперь у нас два источника раздражения. Я требую повышения зарплаты. В виде солнечных ванн.

Оригинальный Серафим, не говоря больше ни слова, спрыгнул с верстака и направился к дивану, на котором Аберрант разложил свою единственную хорошую рубашку. Он с явным удовольствием вонзил когти в ткань и начал точить их, издавая ужасающий скрежет.

— ОН ДЕРЕТ РУБАШКУ! — завопил Аберрант.

— Ой-ой-ой! — запищал «Стыдливый Серафим». — Я сейчас всё исправлю! — Он подбежал к дивану и начал лихорадочно пытаться загладить лапками порванные нитки.

— Отлично, — Друзилла опустилась на стул. — Мы не просто восстановили твоего кота. Мы создали его антипода. Доктора Джекила и мистера Хайда в мире фарфоровых котов.

Аберрант смотрел то на одного кота, то на другого. На его лице боролись ужас, ярость и… облегчение. Потому что его «Бесстыжий Серафим» был жив. Настоящий. Со своим скверным характером, который он так ценил. А второго кота он и так полюбит. Можно не сомневаться.

— Ничего, — вдруг сказал он тихо. — Главное — он вернулся. А этого малыша… — он кивнул на «Стыдливого Серафима», который пытался приклеить оторванную пуговицу к рубашке собственной слюной, — мы пристроим. Может, он будет помогать нам.

В этот момент оригинальный Серафим закончил точить когти и уставился на Аберранта своими пустыми глазницами.

— Накорми, — потребовал он хрипло. — Я мёртвым был, стало быть, аппетит повышенный. И молоко должно быть комнатной температуры. Не смей греть. Ненавижу, когда греют. Подыши на него.

Аберрант посмотрел на Друзиллу. Она смотрела на него. И посреди всего этого хаоса — ворчащей вывески, восторженной Лины, дерущего диван кота и его невротичного двойника — они оба не выдержали и рассмеялись. Это был смех облегчения, усталости и чистого, неподдельного безумия их жизни.

— Ладно, Друзилла, — сказал Аберрант, вытирая слезу. — Пойдём, найдём ему молоко. Комнатной температуры. Может, даже подышим на него.

— А я пока приберусь! — запищал «Стыдливый Серафим» и рванул к венику, который отпрянул от него в ужасе.

Жизнь, без сомнения, стала ещё сложнее. Но скучно уже не было.