Ведьма - катастрофа и дракон с гномом

Глава 22. В которой появляется говорящий пирог, а отношения обретают новые краски

Утро в мастерской «Ремонт с характером» началось с неожиданного вокального представления. Пирог, любезно предоставленный миссис Хиггинс накануне и забытый на ночь на кухонном столе, внезапно обрёл дар речи. Сначала он лишь тихо мурлыкал, словно кот, забравшийся в миску с молоком, но с первыми лучами солнца его голос окреп и зазвучал в полную силу.

— Ой, куда ж, куда ж вы подева-а-ались, — вывел пирог густым, слегка хриплым баритоном, — полосатые мои носки-и-и!

Аберрант, которого эта утренняя серенада выдернула из сна, где он мирно парил над горами из фарфоровых котов, вышел из-за своей перегородки. Лицо его выражало такую степень разочарования в мироустройстве, что, казалось, вот-вот задымится.

— Друзилла, — произнёс он голосом, в котором смешались хрип дракона и усталость человека, которого разбудили в шесть утра. — Твой пирог поёт. И, если я не ошибаюсь, о носках.

Из-за соседней перегородки донёсся сонный вздох.

— Он не мой! — тут же отозвалась Друзилла. — И он не должен петь! Он должен быть тихо съеден за завтраком с большим количеством чая!

— Поздно, — мрачно констатировал Аберрант, наблюдая, как пирог, раскачиваясь от усердия, залихватски подмигивает ему маковой россыпью. — Он обрёл душу. И, судя по репертуару, душу незамысловатую, но восторженную.

Пирог, тем временем, набравшись смелости, перешёл на частушки:

— Эх, тролль Игнат, большой чудак, по лужам скакал без задних ног! А все из-за носков, ах, носков, пропали они в самый срок!

Под этот бодрый аккомпанемент они попытались позавтракать. Это оказалось делом непростым. Было как-то неестественно отламывать кусок от того, что на тебя смотрит с немым укором и периодически просит: «Поддай жару, дружище, а то в серединке ещё прохладно!».

— Знаешь, — сказала Друзилла, осторожно надкусывая поющую выпечку. — Мне начинает казаться, что миссис Хиггинс печёт не просто пироги. Она печёт катализаторы хаоса. В каждом из них заключена крупица моего дара, только в съедобной форме.

— Она печёт кошмары, — поправил Аберрант, с отвращением отодвигая свою тарелку. — Я не могу есть то, что строит мне глазки и жалуется на сквозняк. Это противоречит всем законам гастрономии и здравого смысла.

В конце концов, пирог, допев до кульминационного куплета про «а я без носков, как голый червяк, на балалайке бы сыграл, да мне все не та-а-а-ак!», умолк, испустил последнее сдобное сопение и заснул, ровно посапывая. Они с облегчением выдохнули.

Лина, появившаяся на пороге как раз в этот момент с пачкой свежих листовок, была в неописуемом восторге.

— Говорящий пирог! — воскликнула она, чуть не подпрыгнув от радости. — Это же прорыв! Мы можем запустить целую гастрономическую линию! «Пироги с характером»! Они будут рассказывать анекдоты, петь песни на заказ или даже давать жизненные советы! Представляешь: «Пирог-психолог с яблочной начинкой. Всего пять серебряных за сеанс!».

— Лина, — Аберрант поднял на неё усталый, но исполненный решимости взгляд. — Один шаг в эту сторону, и я использую тебя в качестве пробки для следующего поющего кулинарного произведения. Навеки.

Лина надула губы, но почувствовав исходящую от брата стальную волю, притихла, лишь многозначительно похлопав Друзиллу по плечу.

Несмотря на утренний музыкальный сюрприз, день задался на удивление спокойным и продуктивным. Солнце заливало мастерскую тёплым светом, в котором весело танцевали пылинки. Заказы, как всегда, были разнообразны и полны сюрпризов. Сегодня им предстояло починить самонастраивающиеся гусли, которые упорно играли только траурные марши, и оживить засохший кактус, который, по словам хозяйки, «загрустил и перестал колоться».

Но главным было даже не это. Главным было то едва уловимое, но невероятно важное изменение в атмосфере. Осознание того, что они — не просто партнеры по бизнесу и не просто сообщники по несчастью, а нечто гораздо большее, витало в воздухе, делая его сладким, чуть пьянящим и бесконечно тёплым. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение теперь были наполнены новым смыслом.

За обедом, отодвинув в сторону остатки присмиревшего пирога, Аберрант, обычно немногословный, вдруг разговорился. Он рассказал, как в юности, пытаясь скрыть свою «позорную» слабость к хрупким вещам, участвовал в драконьих турнирах по перетягиванию каната.

— Все рвали тросы когтями, рычали до хрипоты, пускали дым из ноздрей. А я… — он усмехнулся, глядя в свою кружку. — Я боялся его порвать. Воображение тут же рисовало мне не пеньковый канат, а хрупкую шелковую ниточку. В итоге я, конечно, проигрывал. Зато тросы после меня были как новые — ни единой распущенной волоконки. Дядя Игнис чуть не сжёг мне тогда хвост от злости. Грозился, что отправит учиться не в боевой отряд, а в гильдию ткачей.

Друзилла слушала его, подперев подбородок ладонью, и не могла сдержать улыбки. Ей до боли нравилось видеть его таким — раскрепощенным, без тени былой горечи рассказывающим о своих неудачах, которые сейчас казались не провалами, а милыми, трогательными историями.

— А я, — подхватила она, чувствуя, как по щекам разливается румянец, — на выпускном балу в Академии должна была парить в воздухе и осыпать всех гостей блестящим конфетти. Вместо этого я так сосредоточилась, чтобы не уронить хоть одну блёстку, что те ожили, сбились в злобную стаю и начали нападать на почтенную публику, выкрикивая самые обидные оскорбления. Оказалось, я непроизвольно вдохнула в них дух старого, невероятно ворчливого учебника по этикету, который терпеть не мог светские рауты.

Аберрант рассмеялся — громко, от всей души, так что даже Бесстыжий Серафим на своей полке приоткрыл один глаз и фыркнул. Друзилла смотрела на него и думала, что этот смех — самый прекрасный и редкий артефакт, который она когда-либо встречала.

После обеда они взялись за новый заказ — изящную музыкальную шкатулку, принесённую пожилой гномихой. Шкатулка была капризна: она играла свою нежную мелодию только тогда, когда на неё никто не смотрел. Стоило бросить взгляд — музыка обрывалась, и крышка с обидным щелчком захлопывалась.

Пока они вдвоём разбирались с её стеснительным механизмом, их руки постоянно соприкасались. Сначала случайно, по долгу службы, передавая отвёртки и пинцеты. Потом — как будто намеренно, ища точки соприкосновения, опоры, подтверждения, что другой здесь, рядом. Пальцы Аберранта, грубые и сильные, привыкшие к тяжелой работе, аккуратно придерживали хрупкий корпус, пока тонкие, ловкие пальцы Друзиллы, хранящие в себе бурлящую энергию, работали с крошечными пружинками и шестерёнками.

В какой-то момент, передавая ей миниатюрную отвёртку с алмазным наконечником, он не отпустил её руку сразу. Их взгляды встретились над раскрытой шкатулкой. В мастерской стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов (которые в тот момент показывали, как два фарфоровых кота втайне от всех делят на двоих одну сосиску) и размеренным посапыванием спящего на столе пирога.

— Знаешь, — тихо сказал Аберрант, и его голос прозвучал глубже обычного. — Раньше я думал, что моё призвание — защищать хрупкие вещи. Потому что они беззащитны перед этим грубым миром.

— А теперь? — так же тихо, почти шёпотом, спросила Друзилла, чувствуя, как под его пальцами учащённо бьётся пульс на её запястье.

— А теперь я понимаю, что некоторые вещи только кажутся хрупкими, — он провел большим пальцем по её костяшкам, по едва заметным шрамам от осколков и ожогов. — На самом деле они просто другие. И в этой своей уникальности они сильнее любой драконьей чешуи и прочнее самой закалённой стали.

Он не сказал «ты». Он не произнёс громких слов. Но Друзилла всё поняла. Поняла по тому, как он смотрит на её руки — эти руки, в которых таилась сила, способная и обрушить мир в хаос, и сотворить из этого хаоса нечто удивительное и прекрасное. Поняла по тому, как его собственные, могучие руки, способные испепелять и разрушать, были сейчас невероятно, почти болезненно нежны.

Она медленно перевернула ладонь и сцепила свои пальцы с его пальцами, ощущая шершавую кожу и твёрдые суставы.

— А некоторые драконы, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, — только притворяются суровыми и непробиваемыми. А на самом деле у них внутри сердце из самого тонкого, самого прочного и самого ценного фарфора. И его стоит беречь пуще любого сокровища.

Он наклонился, и их губы встретились. На этот раз поцелуй был не таким неожиданным, как первый, но от этого не менее волнующим. Он был медленным, глубоким, осознанным. Как будто они наконец-то нашли нужные, самые главные слова, которых так не хватало все эти недели, и теперь говорили ими беззвучно, но понятнее, чем когда-либо.

Их снова прервал громкий, выразительный скрежет. Бесстыжий Серафим, судя по звуку, сбросил со своей полки увесистый том «Справочника уставшего мага».

— Ну сколько можно? — донёсся его хриплый, недовольный голос. — Уже обеденное время давно прошло, скоро вечер. Уважайте график приёма пищи. У меня желудок фарфоровый, он требует регулярного наполнения молоком. А вы тут в слюнях размякли.

Они разомкнули объятия, но не отпустили друг друга руки. Друзилла прижалась лбом к его плечу, пытаясь скрыть счастливую, глупую улыбку, которая никак не хотела сходить с её лица.

— Наш суровый критик и гастрономический тиран, — выдохнула она, чувствуя, как смех снова подступает к горлу.

— Наш, — согласился Аберрант, и в этом простом слове был заключён целый мир — мир их общего хаоса, их смешных неудач, их тёплого, только что родившегося чувства и мир фарфоровых котов, без которых он был бы уже не полным.

Вечером, когда Лина, подсчитывая дневную выручку и строя грандиозные планы по завоеванию рынка сувениров, снова завела речь о «говорящей выпечке», они уже не протестовали так яростно. Они сидели рядышком на потертом диване, плечом к плечу, коленка к коленке, и слушали её, изредка перекидываясь понимающими взглядами и сдержанными улыбками.

Даже доносящийся с кухни сонный голос пирога, который во сне пробормотал: «Эх, развернуться бы во всю мощь, да тесто уже не то, да и начинка подвела...», не смог испортить момента. Потому что это был их хаос. Их странная, сумасшедшая, ни на что не похожая, но бесконечно дорогая жизнь. И теперь они делили её не по необходимости, не из-за общего побега или вынужденного партнёрства, а по велению сердца. И это осознание было самым большим и самым прекрасным чудом из всех, что они когда-либо творили своими руками.