Верь мне

15

Все пройдет… Все забудется…

© Соня Богданова

Рассвет, увы, неизбежен.

Когда первые солнечные лучи просачиваются сквозь тонкий тюль в спальню, упираюсь Саше в грудь ладонями. Надавливая, без слов пытаюсь добиться освобождения. Мгновение назад мы прожили очередной пик удовольствия, и он до сих пор остается во мне.

– Тяжело, – шепчу практически беззвучно.

Дыхание громче. Но послание все-таки достигает цели. Саша приподнимается. С приглушенным шипением выскользнув из моего тела, нависает надо мной на вытянутых руках.

Игнорировать направленный взгляд возможности нет. Приходится отражать. Стараюсь казаться хладнокровной, но едва зрительный контакт устанавливается, огненный клубок нервов, который пару минут назад собрался у горла, рассыпается по груди искрами. Пусть это Георгиев видеть не способен, но он точно замечает, как я вздрагиваю, и как на моей коже проступают мурашки.

– Ночь закончилась, – констатирую факт.

И все равно голос вырывается из-под контроля. Виляет и пружинит, выдавая эмоции, которых сейчас, к моему полнейшему ужасу, больше, чем было до того, как я забралась к Саше в постель.

Едва справляюсь с накрывающей сознание паникой. А он продолжает давить взглядом и сохранять молчание. Хотя лучше бы так и молчал? Потому что когда после затяжной паузы задает вопрос… Это оказывается не тем, с чем я могу быстро справиться.

– Хочешь, чтобы я ушел прямо сейчас?

Сердце будто бы обрывается. Рухнув вниз, оставляет после себя жгучую и пульсирующую пустоту. Когда под кожей еще тем самым сладким ядом струится любовь, за грудиной уже бьется боль. Я хочу спрятаться, свернуться калачиком, обхватить себя руками, застыть неподвижно в темноте. Лежать так, пока Сашин запах не покинет с дрожью мое тело.

– Холодно, – шепчу рвано. – Дай, пожалуйста, подняться… – эта просьба звучит, несмотря на низкие ноты, едва ли не истерично.

Но, по крайней мере, действует результативно. Георгиев отстраняется, давая мне возможность сесть. Не глядя на него, спешно соскакиваю с кровати. Нет сил искать сброшенное ночью белье, поэтому я убегаю в душ голышом.

Отстраненно отмечаю, что в квартире снова есть электричество. Но удовлетворения от этого почему-то не чувствую. Свет ослепляет и обнажает то, что можно было игнорировать в темноте. В зеркале ванной отражаются мои всклоченные волосы, лихорадочно сверкающие глаза, раздраженная и покрытая розоватыми пятнами кожа щек, подбородка, шеи, груди и живота. Губы, соски, промежность и вовсе выглядят подпухшими и покрасневшими. На бедрах багровеют синячки, а между ними поблескивают потеки Сашиного семени и моего собственного удовольствия.

В прошлом мы были парой полгода. Пять месяцев из них вели активную половую жизнь.

Но…

Такой пошляцкий вид я замечаю за собой впервые.

Стыд топит пробудившиеся грусть и тоску. Я бросаюсь в душевую кабину. Врубаю воду и, не дожидаясь того, когда она станет теплой, начинаю смывать следы своего греховного исцеления. Лишь намылившись с головы до ног, даю себе возможность застыть. Невольно прислушиваюсь к грохоту сердца и понимаю, что оно то туго сжимается от боли, то раздувается от счастья.

«Я стану перерождаться и искать тебя по свету столько, сколько будет нужно! Буду искать и находить, Сонь. Пока ты не сможешь меня простить. Пока я, сука, сам себя не прощу… Я буду рядом! Всегда, Сонь. Готовься…»

«Я люблю тебя…»

Как после этого его ненавидеть? Как?!

Обида, конечно же, никуда не делась. Ею пропитана вся моя душа. Но злости больше нет. А обида… Это не то, что способно держать крепкую оборону.

«Влада…» – буквально цепляюсь за тень, которую она отбрасывает на моего мужчину.

И понимаю, что эта чернота страшнее и мучительнее всего, с чем мне в мире Саши Георгиева пришлось столкнуться.

Я не могу его винить в том, что он был с ней… Все-таки мы расстались, разорвали все обязательства, обещали друг другу никогда не встречаться, пытались вернуться к жизни разорванными и бесконечно кровоточащими половинами… Я понимаю, зачем он был с ней… И хоть это понимание не умаляет моей боли, но…

Слишком много этих «но».

Что бы Саша не говорил, в этой жизни, после всего, что успели натворить, нам уже вместе не быть.

Смываю пену, вытираюсь, обматываюсь полотенцем и выхожу из ванной, тая надежду, что Георгиев за время моего отсутствия уехал.

Увы, нет.

Едва я прикрываю дверь, из кухни доносится грохот. Стискиваю узел полотенца у груди и иду на шум. В первую секунду при виде полуголого Саши ожидаемо смущаюсь. Успеваю только порадоваться, что он соизволил надеть шорты, как уже в следующую секунду все мое внимание перехватывает Габриэль. Выгнув агрессивно спину и распушив угрожающе шерсть, он с яростным шипением смотрит на Сашку, готовый вот-вот зверем наброситься на него.

– Боже… Что здесь происходит? – выдыхаю я потрясенно. – Что ты ему сделал?!

– Я сделал? – толкает Георгиев свирепо. Размазывая по животу свежие капли крови, приглушенно матерится. – Покажи своего блохастого монстра ветеринару.

– Что? Как ты смеешь? – восклицаю с обидой я. Без колебаний снимаю кота со стола. Прижимая к груди, чувствую, как он моментально успокаивается и притихает. – Габриэль – самое доброе существо на всем белом свете. И вовсе у него нет блох!

– Доброе, говоришь? – злясь, фыркает принц. – Он второй раз на ровном месте на меня набросился. Я подошел к холодильнику, чтобы найти что-нибудь попить… Так это твое гребаное «доброе» существо пилотировало на меня с потолка.

– Не с потолка. Со шкафчика, – машинально поправляю я. – Он любит вон там сидеть и смотреть в окно, – указываю одной рукой на угол кухонного гарнитура. – Просто ты… Ты пугающий, ясно?! В нашем доме никогда не было мужчин, и тут вдруг ты – двухметровая гора!

Возникает пауза. Во время которой мы с Георгиевым, шумно дыша, сражаемся взглядами. Я стараюсь не поддаваться абсолютно неоправданному сейчас волнению, но по итогу проигрываю. Лицо вспыхивает, а в теле возникает дрожь. Под кожу будто тысячи горячих иголок загнали. Естественно, что они провоцируют появление предательских мурашек.

– Не думаю, что это объяснение, – бросает Саша все так же раздраженно и, отворачиваясь, разрывает мучительный для нас обоих зрительный контакт.

Я открываю рот, чтобы выпалить что-нибудь типа: «Не нравится что-то? Так тебя тут никто не держит!». Но натыкаюсь взглядом на несколько крупных кровоподтеков на его смуглой шее и резко теряю дар речи.

Боже… Как стыдно…

Перед ним. И перед всеми, кто это увидит, пусть они и не узнают, чей жадный рот такое сотворил.

– Следующая неделя у меня планируется загруженной, – сообщает Сашка, подкуривая сигарету. Поглядывая на нас с Габриэлем из-подо лба, неторопливо затягивается. – В «Векторе» идет серьезный аудит. После этого еще где-то неделю буду привязан. Но в конце августа смогу взять неделю выходных.

Меня разбирает тревожная дрожь. Зачем он говорит со мной так, словно бы делится жизненными планами? На каком, черт возьми, основании? Разве не понимает, что мне все равно? И вообще… Не хочу ничего о нем знать. Поэтому молчу.

Но Сашу это, увы, не останавливает.

– Поедешь со мной в Карпаты? – задвигает нахально, топя меня какими-то совершенно невыносимыми настойчивыми взглядами.

– Ты обалдел?.. – выдыхаю я. – Сказала же, никуда с тобой не поеду! И ты… Не приезжай больше, Саш!

Он хмыкает. Затягивается. Выдыхает кольцами дым. И снова смотрит в упор.

– Ну, ты тоже знаешь, что я по этому поводу думаю, – произносит жестче. – Приеду, что бы ты ни говорила. И очень скоро.

Мои затылок и спину бьет такой волной жара, что на коже вмиг проступает испарина. Покачивая Габриэля, отворачиваюсь. Знаю, что в такие моменты Георгиева результативнее всего игнорировать. Открываю шкафчик, чтобы достать пакетик влажного корма. Молча опускаю Габи на пол и наполняю его миску.

– Есть что-нибудь пожрать? Я голоден, – заявляет Георгиев неожиданно.

– Для быстрого перекуса ничего, – хриплю, наглаживая замурчавшего недовольно кота. – А готовить тебе я не собираюсь, – выставляю этот ультиматум скорее себе, чем ему.

Потому что чертово сердце предательски дрожит и подбивает меня включить Сашу в круг избранных.

Черт… Ну вот, как он поедет?

Голодный, уставший…

«Не будь дурочкой, Соня! У него есть все возможности, чтобы остановиться в самом крутом отеле, поесть и отдохнуть!» – одергиваю себя сердито.

– Разве что не погнушаешься кошачьим кормом. Но тогда Габриэль может снова тебя поцарапать…

Реакция на это, конечно же, следует незамедлительно. Саша въедается в меня жестким укоризненным взглядом. Никак мой дурацкий юмор не комментирует, но мне и без слов вдруг хочется провалиться на этаж ниже.

– Ок. Понял, – выдает он сухо. – В душ тогда... И поеду.

И снова у меня в груди какой-то палящий нервный клубок разрывается. Опуская веки, задерживаю дыхание.

– Вещи на змеевике, – с трудом напоминаю мгновением позже. Потому как он стоит и стоит… Никак не уходит! – В ванной, – добавляю это архиважное уточнение, чтобы поторопить.

Это срабатывает.

Саша покидает кухню. И, скрывшись за дверью санузла, принимает самый короткий в своей жизни душ. Нет, возможно, мне так только кажется… Много времени теряю, пока стою столбом в спальне и пялюсь на измятую постель, на которой мы с Георгиевым ночь напролет предавались греху.

Все болит от него… Между ног особенно. Стоит пошевелиться, отзывается мукой. Так еще и воспоминания беспощадно свежи – воскрешаю, и низ живота скручивает спазмами. За этим вновь следует ноющее чувство боли.

Срываю с кровати постельное и, вынеся его в коридор, открываю окна на проветривание.

«Все пройдет… Все забудется…» – настойчиво убеждаю себя.

Хотя уже знаю: все, что связано с Сашей Георгиевым, не забывается.

Меня по-прежнему трясут двойственные ощущения. С одной стороны, я чувствую боль, грусть и сожаление, а с другой – облегчение, живость и радость.

«Ничего не изменилось!» – ругаю себя.

Но преодолеть это помешательство не получается.

Едва я успеваю накинуть на тело сарафан, дверь ванной хлопает. Приглушенно слышатся шаги, а потом из прихожей доносятся шорохи. В спешке натягиваю стринги и, закрыв Габриэля в спальне, зачем-то выскакиваю провожать Сашу.

– Твою мать… Что за хуйня?

Эти сердитые ругательства остужают мое размякшее было нутро.

– Что опять не так?.. – выталкиваю и резко затихаю. Только вижу, как Георгиев подносит к носу свой кроссовок, все понимаю.

– Черт… – пищу едва слышно.

– Твою ж мать, блядь! Этот вонючий мститель нассал мне в обувь!

– Подумаешь… – бормочу якобы снисходительно.

Но быстро затыкаюсь, когда Саша припечатывает меня разъяренным взглядом.

– О, ужас… – выдаю шокировано и пристыженно. Соответствующим тону и выражению лица жестом прижимаю к лицу ладони. И тут же ощущаю желание расхохотаться. Сдерживаюсь изо всех сил. В носу аж першит. Глаза слезятся. – Прости… Мне так неудобно…

– А по-моему, тебе тупо смешно.

Если бы он это не заметил, я бы, возможно, смогла вытерпеть. Но это заключение, тон и выражение лица моего принца-антигероя доводят меня до предела. Я прикладываю ладони крепче ко рту, зажимаю пальцами ноздри и беззвучно ржу, мотая при этом головой, мол: «Нет. Мне не смешно. Как ты мог подумать?»

Когда Сашка бросает кроссовок и, шагнув ко мне, сердито дергает мои руки вниз и в стороны, из моих глаз уже брызгают слезы.

– Весело, да? – хрипит он, толкая меня к стене. Прижимая, почти касается губами щеки. Смотрит как-то сверху наискосок так, что мне приходится выгибаться, чтобы поймать этот неожиданно горячий и тяжелый взгляд. – Будешь ли ты так смеяться, когда догонишь, что мне, блядь, придется у тебя задержаться? – толкает крайне уверенно и чрезвычайно нагло. – Не думаешь же, что я выйду отсюда в обоссанной обуви?

– Саша… – выдыхаю натурально испуганно.

Но придумать ответ не успеваю. Пространство квартиры, заставляя вздрогнуть, прорезает трескучая трель дверного звонка.

– Твою мать… Кто?..