Верь мне

39

Пока дышу, должна лететь к нему на помощь.

© Соня Богданова

Жизнь – это то, что мы делаем с миром. Но что, если твой мир разрушен, а в новом ты, несмотря на все старания, никак не приживаешься?

Я обожаю Париж. Я люблю свое кафе. Я кайфую от того, что начала писать книгу. Но вместе с тем… Я не могу избавиться от ощущения, что все это временно, как долгая-долгая пауза, вставленная в русло моей настоящей жизни.

И сейчас эта пауза, по всем ощущениям, должна закончиться.

Но… Нет.

User023695: Только между нами. Никому больше знать не нужно. Иначе твой Георгиев точно пострадает.

Это последнее, что пишет мне «тайный доброжелатель», обещая какие-то подробности. А вместо этого… Пропадает!

Стоит ли говорить, что после этого я буквально схожу с ума??? Да, это происходит! Я задыхаюсь от дикого, ни с чем не сравнимого, всепоглощающего чувства страха. На нем зацикливается моя мозговая деятельность. На нем функционирует моя нервная система. На нем пашет мое сердце.

Да боже ж мой… Ему подчиняются абсолютно все процессы в моем организме!

Перед глазами безостановочно мелькают ужасные кадры моих двухмесячных кошмаров, которые, кажется, вот-вот грозят стать реальностью. Если не предпринять меры… Нужно предпринять меры! Срочно что-то сделать! Но что?! Господи, что???

Тахикардия, мышечные спазмы, жуткая дрожь, жгучие судороги, разрывная боль за грудиной… И паника, паника, паника…

Пытаюсь писать этому доброжелателю. Но сообщения не доходят, и все.

«Только между нами… Иначе твой Георгиев точно пострадает…»

Но что же делать???

Хоть головой об стену бейся! Хоть во всю глотку ори! Хоть волосы на себе рви!

Господи, если бы дали возможность предотвратить самое страшное, я бы жизнь свою без раздумий разменяла.

Порываюсь позвонить Тимофею Илларионовичу… Набираю и отключаю. Вроде и понимаю, что что-то тут не то, и надо бы подключить профессионалов, но… Могу ли я так рисковать??? Я не способна даже успокоиться и подумать трезво. Поэтому не доверяю ни одному своему решению. И у двери спальни, которую в моей квартире занимает во время своих чертовых визитов Сашина мама, тоже торможу. Сжимаю поднесенный к деревянному полотну кулак и, так и не постучав, плетусь обратно в свою комнату.

Уснуть я даже не пытаюсь. Нахлебавшись капель Анжелы Эдуардовны, не выпуская из рук мобильного, всю ночь стою у окна.

Сонечка Солнышко: Привет. У тебя все хорошо?

Это первое сообщение, которое я решаюсь написать Георгиеву после того болезненного прощания. И знаете, что я обнаруживаю? Отправка невозможна. Я у него заблокирована!

Осознание этого меня попросту оглушает и как будто бы парализует. Сжимая себя руками, таращусь на свое отражение в оконном стекле. Ни моргнуть, ни вдохнуть неспособна.

О, если бы была все-таки эта возможность прямо так… Умереть на месте!

Сколько можно страдать???

Я переживаю эту адскую боль за неприятие того факта, что Георгиев вычеркнул меня из своей жизни, и эти безумные переживания за его жизнь бесконечны. Раз за разом накатывает. Причем каждая последующая волна мощнее предыдущей.

Но…

Настоящий ужас случается под утро. Когда через одну из соцсетей мне приходит сообщение от Влады. Я бы не обратила внимания, если бы это были какие-то оскорбления. Она уже делала подобное сразу после свадьбы, когда узнала, что я украла ее первый танец. Мне было все равно. Но сейчас… Нет, Влада не пишет ни слова. Она присылает мне видеозапись.

Я сначала игнорирую. Нет желания смотреть, что бы она там не скинула. Однако минут десять спустя, когда в голове становится чуточку яснее, начинаю беспокоиться.

А вдруг там Саша? Вдруг он в больнице? Вдруг ему плохо? Вдруг он умирает?!

Но… Боже…

С первых же секунд, едва я нахожу наушники и включаю видео, становится понятно, что моему Георгиеву вовсе не плохо. Ему хорошо. Очень-очень хорошо. Они занимаются сексом. И хоть в темноте спальни видны лишь гуляющий на сквозняке тюль и кусок тяжелой недвижимой шторы, по хрипам и стонам я моментально узнаю своего проклятого черного принца.

Это он. Сомнений нет. И он ее трахает. Яростно, мощно и страстно.

«Это ни на что не повлияет… Этот брак не будет настоящим… И это временно… До нового года, максимум…»

Вспоминаю сказанное им накануне свадьбы и, ощущая резкий прилив бешеной энергии, которая кипучей лавой разливается по моему измученному организму, я, как и мечтала пару часов назад, тупо умираю на месте.

Нет ни слез, ни криков, ни воплей… Никаких истерик.

Все, что я чувствую за лавиной боли – это полное оцепенение.

Словно внутри меня реально погибли все клетки. Словно потухшие органы, дабы избежать нагноения, бальзамировали. Словно душа, отказавшись во всем этом участвовать, просто выбила ногой двери и вышла.

Проходит минута, две, десять… Я готовлюсь к боли воскрешения. Но ничего так и не происходит. Вероятно, это была моя последняя жизнь. А дальше… Дальше плевать, что будет.

Сейчас приму снотворное и пару часов посплю. Это необходимо физически. Проснусь, открою кафе и займусь завтраком.

Все… Все. Точка. Теперь уж определенно. Без сомнений. Это конец.

Меня даже не волнует то, что Георгиеву угрожает опасность. Я настолько невосприимчива к миру, что ни одна пугающая ранее мысль не способствует выработке хоть какой-нибудь мало-мальски активной эмоции.

А потом…

Едва устанавливается белый день, объявляется «доброжелатель». И тогда моя плоть оживает, раны прорывает болью, сердце принимается неистово стучать, душа из угла в угол мечется, тело начинает люто трясти, а из легких медленно, но неотвратимо, пропадает воздух.

User023695: Покушение на Александра будет совершено сегодня. Предупреждать его бессмысленно. Ни Полторацкий, ни Градский, никакие другие «погоны» никогда не просчитают, где и когда это случится. Единственная возможность предотвратить катастрофу – прилететь в Одессу вам, София. Вы должны дать показания против Георгиевой Людмилы Владимировны, которые будут свидетельствовать, что ваше похищение исключительно ее рук дело.

Я не должна на это реагировать. Не должна!

Но я настолько измождена духовно и физически, настолько взбудоражена и испугана, настолько растеряна… Осознание, ужас и мучительная боль поэтапно дробят мой организм именно сейчас. Казалось бы, было время остыть и не реагировать остро. Однако это не срабатывает. Взрыв, и меня разбрасывает на молекулы.

Здраво мыслить я, конечно же, неспособна.

Понимаю лишь то, что… Нет, не плевать! Смерть Саши по-прежнему является самым страшным моим кошмаром. Я не могу этого допустить. Пока дышу, должна лететь к нему на помощь.

Сонечка Солнышко: Только показания? И все это прекратится, я правильно понимаю?

User023695: Именно так.

Судорожный вдох. Шумный выдох.

Сонечка Солнышко: Хорошо. Я вылечу первым рейсом, в 11:40.

User023695: Отлично. Мы встретим вас в аэропорту.

Собираясь, будто в бреду нахожусь. В душе позволяю себе поплакать. Это странно и очень больно происходит. Со слезами я словно сливаю боль, кровь и остатки сил.

«Это ни на что не повлияет… Этот брак не будет настоящим… И это временно… До нового года, максимум…»

Как он мог? Как же он мог??? После всего, что у нас было? Какая же тут любовь? Скорее всего, с его стороны ее просто никогда и не было.

И все равно это не может повлиять на мое решение лететь в Одессу. Я ведь любила. И буду любить его одного до последнего своего вздоха.

Белье, носки, рубашка, брюки, ботинки, пальто… Машинально оцениваю свое отражение, чтобы понять, что ничего не забыла и выгляжу сдержанно. Нервным движением заправляю за ухо выбившуюся из пучка прядку. Неосознанно перехватываю собственный взгляд, уголки рта тотчас опускаются. Резко вдыхая, быстро поджимаю задрожавшие губы. Глаза успевают покраснеть и увлажниться, но проклятые слезы все же остаются на месте.

«Меня не будет два-три дня. Не волнуйтесь. Кафе открывать не нужно. Устройте себе с Габи выходные. Скоро позвоню.

Спасибо вам за все.

С любовью, София».

Записку оставляю на тумбочке в прихожей. Замирая, бестолково трачу драгоценные секунды, пытаясь понять, нужно ли мне брать с собой ключи. Обдуманного решения не нахожу, но все же бросаю их в сумку. Туда же отправляю документы, деньги и телефон.

Полет переношу как никогда легко. Удается даже, несмотря на плачущего в салоне малыша, на какое-то время уснуть. А вот просыпаясь, испытываю неоднозначные эмоции. После отдыха начинаю сомневаться в разумности своего поступка.

Может, стоило все-таки позвонить Полторацкому? Или разбудить Людмилу Владимировну? Посоветоваться хоть с кем-то… Что если тут кроется какая-то подстава. И ладно я… Не наврежу ли я своим приездом самому Георгиеву?

«Я всегда буду на твоей стороне, что бы ты не совершил… Буду в твоей команде… Но… Сегодня, когда ты, в угоду своей мести, взял в жены Владу Машталер, я поняла, что никогда с тобой быть не смогу…»

Не надо было ему это говорить!

Хотя какая разница теперь? Он уже шагнул за черту. Нас больше нет. Но если бы я не была так категорична, если бы у него оставалась надежда, если бы мы договорились встретиться, а не прощаться… Возможно, тогда он бы не спал с Владой?

Всхлипываю и быстро стираю сбежавшую по щеке слезу.

Ну вот… В голове снова путаница. А ведь ни к чему это! Теперь точно все утратило смысл.

А как же жить дальше? Заниматься кафе, писать книгу, читать, гулять, дышать?.. Правда, получится?

Господи… Прошу тебя, пусть только эта война сегодня закончится! Ни о чем больше тебя не прошу. Мне бы только знать, что Георгиеву ничего не угрожает. И все... Вот и все.

К счастью, долго заниматься самокопанием мне не удается. Самолет приземляется, люди поднимаются со своих кресел и спешат к выходу. Я почти всех пропускаю, просто потому что не люблю толкучку. В аэропорту достаю из сумки телефон, медлю… И все же не решаюсь выключить «режим полета». Анжела Эдуардовна и Людмила Владимировна определенно уже кинулись меня искать. А я никому ничего объяснять сейчас не хочу.

– София Анатольевна?

Встречающий меня мужчина улыбается, но мне от этой его гримасы вмиг становится жутко.

– Добрый вечер, – здороваясь, машинально смотрю через панораму на город, чтобы убедиться, что на улице уже практически стемнело.

Будто это в самом деле кому-то важно…

– Вы налегке? – вновь ухмыляется мужчина, оглядывая меня с головы до ног.

Теперь у меня уже совершенно отчетливо дрожь по коже разносится.

– Да… Я без чемоданов… Ненадолго в город… – приходится прочистить горло, потому как голос садится до неразборчивого сипа. – Закроем вопрос, и я сразу обратно.

– Тогда прошу к автомобилю, – задавая рукой направление, дает мне пройти вперед. – Трудно вас было найти, – сообщает зачем-то, когда уже покидаем здание аэропорта. На улице метет лапатый снег, а под ногами сразу же образуется каша. Я на автомате поднимаю воротник пальто и жалею, что не взяла шапку. – Кому принадлежала идея с Францией?

– Мне, – вру я. – Сбежать хотела.

– Понимаю, – выдает с неизменной улыбкой. – Надеюсь, вы выполнили все условия нашего договора и никому не сообщали, что летите домой.

И снова меня на инстинктах топит страх.

– Не сообщала, – подтверждаю сдержанно. – А можно узнать ваше имя? – спохватываюсь постыдно поздно.

Мужчина напрягается. Улыбка его стынет. Но ненадолго.

– Константин, – сообщает коротко.

И уже через секунду снова улыбается.

Он открывает для меня дверь и учтиво помогает забраться на заднее сиденье темного седана. Затем занимает водительское место и сразу же заводит двигатель. Но настораживает меня не это, а то, что с паркинга следом за нами еще три похожих машины выезжают.

Трудно объяснить, почему я сходу обращаю на них внимание. Я понимаю, что это международный аэропорт, и тут тысячи людей курсируют. Просто… Движутся эти автомобили строго за нами.

Мы выезжаем на трассу.

Приглушенная монотонная музыка. Скрип дворников по стеклу. Шум шин, размазывающих по асфальту грязную снежную жижу.

Вот вроде ничего необычного, а каждая деталь с каким-то удушающим беспокойством въедается в память. Но минут на пять-десять я вырубаюсь даже в этой обстановке. И снова пробуждение с резким выбросом адреналина. Я понимаю, что мой организм сигналит мне: ты в неадеквате, ты неспособна оценивать ситуацию трезво, нам нужно отдохнуть. Однако сделать уже ничего не могу.

«Что ты тут делаешь??? Что ты делаешь??? Столько людей трудилось, чтобы тебя спрятать! Ты не помогаешь! Ты их подводишь!», – вопит мое подсознание, отчаянно пытаясь прорваться сквозь заволокшую мой мозг дымку.

И бесконечно кричит:

«Беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги…»

– Саша, Саша, Саша… – долблю я в ответ шепотом.

Когда вид за окном становится слишком знакомым, меня ко всему прочему еще и тоска накрывает. А на фоне нее и тревога с каждой секундой растет.

Но одуряющего пика она достигает, когда машина останавливается.

Мне открывают дверь и просят выйти. Я на автомате подчиняюсь.

Порыв ледяного ветра заставляет задрожать. А может, вовсе и не он… Оглядываясь, замечаю с одной стороны – присыпанный снегом не самый живописный пустырь, а с другой – множество машин, толпу мужчин, высокий каменный забор, за ним – комплекс зданий.

Мы идем к людям.

Константин шагает будто сквозь них. Я, достигнув первых широких спин, застываю. Но сзади кто-то толкает и вынуждает меня двигаться дальше, пока не выхожу на свет и не оказываюсь лицом к лицу со стоящим по ту сторону со своими людьми Георгиевым.

Глаза в глаза. И мое сердце взрывается.