Верь мне

51

Это не та цель, ради которой я готов рисковать.

© Александр Георгиев

– То есть… – скрипит Тоха, игнорируя убийственный взгляд, которым я, мать вашу, призываю его заткнуться. Ему, как и всегда, класть на подобные просьбы. Секунд пять выражение его лица свидетельствует о глобальном подвисании мозговой активности. – Вы две ночи спали вместе, и ты даже не попытался… Ну, блядь… Типа закрепить мир? – сипит с интонациями, словно этот факт, сука, является для него потрясением года. – Сука, как? – давится смехом ирод, все мышцы на наглой роже дрожат. – Может, твой член так разбушевался, что треснул тебя по лбу и тупо вырубил? Других вариантов я не вижу, соррян.

– Пошел ты, – цежу я сквозь зубы.

Уводя взгляд, смотрю на пламя в камине. Мысленно сжигаю в нем вызванное Тохой раздражение. Знаю ведь, что он не со зла потешается. Давно привык к его манере лезть к нам с Соней в койку. Понимаю, что таким вот своеобразным образом проявляет беспокойство о нас обоих. Желает нам счастья, что доказывал не раз.

Но я все равно не могу признаться, что после примирения дышать на Соню боюсь.

Сука… Какой, блядь, секс, если я не осмеливаюсь ее даже поцеловать?!

Знаю, что прошло время, когда я имел возможность ослить. Но как-то… Снова ослю. С Соней так всегда. Я либо сохраняю дистанцию, либо набрасываюсь на нее как животное. Ни первое, ни второе сейчас, конечно же, не вариант. Я отчаянно пытаюсь настроиться на так называемую золотую середину. Но пока не понимаю, где она находится, и каким должен быть мой следующий шаг.

– Ты злой и страшный, – продолжает троллить Тоха. – Выпусти пар, брат. Потрахайся. Ебля делает нас добрее.

– А может, наши с Соней отношения – это не про еблю? – выдаю приглушенно, но грубо. И сердито, не могу отрицать. – Об этом ты не подумал?

– Кого ты пытаешься наебать, Темный Прокурор? Себя или меня? Любви без близости не существует. Ты столько без дела грел свои яйца, что из них вылупилась моль? – выдав эту дичь, вызывающе подергивает бровями. – Ты хоть дрочишь? Или в этом уже нет необходимости?

– Тебе, блядь, мозоли на ладонях продемонстрировать? Или сами яйца? – рычу я. – Сказал же, отъебись от меня, на хрен, профессор мозгоеб.

На ответный выпад Тоха, как обычно, только ухмыляется.

И с видом знатока заявляет:

– Трахаются все. Это естественно.

– Я, блядь, в курсе.

Безусловно. Но выразить мысль до конца и объяснить, что не считаю секс сейчас первостепенным, не успеваю. Нервно сглатываю, когда натыкаюсь взглядом на незаметно подошедшую к нам Соню.

Она, определенно, что-то слышала, потому как краснеет. Поднос с глинтвейном, который она держит перед собой, опасно пошатывается. Я машинально поднимаюсь и перехватываю его одновременно с очередным эмоционально наполненным взглядом Сони. Пальцы крепко сжимают металл, остальные части тела каменеют. Нас будто кто-то насильственно ставит на паузу, только вот смотреть, думать и чувствовать это не мешает.

В моей груди столько всего происходит, что в какой-то момент механизмы тупо клинит, блокируя все системы.

– Сделай шаг навстречу мне, ты моя любовь… – заряжает вдруг Тоха на всю, блядь, гостиную, как гимн. Соня вздрагивает, поворачивается к нему и опускает руки, резко заставляя меня принять всю тяжесть принесенных ею напитков. У меня и самого дрожь по телу проносится. Игнорируя ее, наклоняюсь, чтобы опустить поднос на журнальный столик. – Сделай шаг и обещай, что вместе навсегда! Я и ты! Я и ты! Я и ты[1]!

– Даня, ты пьян, что ли? – из кухни показывается Маринка.

– Нет, – протягивает этот черт с абсолютно безбашенной ухмылкой. – Это мой первый глинтвейн, – поднимая кружку, салютует и подмигивает своей кобре.

Она прищуривается и морщит нос в ответной улыбочке, незамедлительно вступая с Шатохиным в какой-то неуловимый сговор.

– Скоро будем садиться за стол, – сообщает Соня вроде как абсолютно спокойно. – Я пойду переодеваться, – это уже явно мне предназначено.

Дышать прекращаю, когда зрительный контакт между нами повторно задерживается. В голове становится шумно, а во рту – сухо.

Втягиваю в легкие кислород только тогда, когда Соня разворачивается, чтобы уйти.

– Что ты сидишь? – шипит Тоха. – Иди, помоги ей!

– Ты реально заебал, – выплевываю я хрипло. – Хватит меня, блядь, шпынять. Сам все решу, ок?

– Ок, – отражает друг кисло.

Поднимаясь, хватаю со столика сигареты, которые купил вчера по дороге в офис, и направляюсь к задней террасе. Провожу там не меньше получаса.

Вспоминаю один за другим все Сонины взгляды. Убеждаю себя, что у нас и так все прекрасно. Мы много и откровенно разговариваем, обнимаемся и прикасаемся друг к другу, не спрашивая разрешения. Она даже ездила со мной на работу. Изучала кабинет, пока я просматривал и подписывал документы первостепенной важности.

– Тебе нравится? Хочешь этим заниматься? Или делаешь то, что должен? – засыпала вопросами, проявляя искреннее участие.

Поднимая взгляд, я хотел сказать, что мне определенно нравится видеть здесь ее. Но, давая себе минуту, чтобы подумать, постарался все же ответить.

– Втянулся. Планирую продолжать. Не зря ведь изучал все нюансы, воевал и утверждал свою власть. Парней всех подвязал. Ответственность большая. Бойка, к примеру, все ресурсы вложил, чтобы меня поддержать. Это будущее его детей. Я не могу их подвести. Пришло время работать на стаю.

– Ты молодец, – прошептала Соня. Выдержала паузу. И вдруг выдала то, что для меня стало огромной неожиданностью: – Я горжусь тобой.

Оцепенел, не зная, как правильно это отразить. В груди сделалось дико жарко, а по венам побежал ток.

– Тимофей Иларионович говорил, что ты мог бы стать хорошим прокурором. Но ты выбрал путь выше. Опаснее и тяжелее, – говорила Соня, пока я приходил в себя. – Теперь и я понимаю, что ты на своем месте.

– Ну а ты… – выдохнул я сипло. Неловко прокашлялся, на автомате скрывая волнение, которое охватило весь, мать вашу, организм. – Довольна Парижем? Хочешь там оставаться?

Когда Соня осторожно кивнула, мне показалось, что я вдохнул чадный дым. Обожгло не только глаза и слизистую носоглотки, но и все нутро.

Что мы будем делать, если она желает быть там, а я вынужден оставаться здесь? Как мы с этим справимся? Всю жизнь ведь на расстоянии не протянешь? Чем это, мать вашу, сейчас замаячило? Гостевой брак? Да ну на хрен!

Прижал кулак к губам, чтобы остановить поток слов, которые являлись ничем иным, как голыми эмоциями.

Я не мог просить Соню отказаться от своей мечты. Не мог.

Поэтому я замолчал. Не переставая, конечно, мусолить тысячи различных мыслей.

На обратном пути к Чарушиным в нашу квартиру Соня подняться отказалась. Сидела в машине, предоставив мне возможность в одиночку собрать необходимые вещи. Именно это решение я принял как знак того, что к физической близости она не готова. Ведь понимали оба, очутись мы наедине там, где когда-то были безраздельно счастливы, чувства вырвутся из-под контроля, и все непременно случится.

Конечно же, мне хочется, как выразился Тоха, закрепить мир.

Мать вашу…

На самом деле – больше. Глубже. Глобальнее.

Блядь…

Я рвусь прижаться к Сониным губам, вкопаться в ее тело, упасть в ее душу и отыскать, наконец, желанный покой.

Однако давить на Солнышко ради собственного умиротворения я, естественно, не собираюсь. Это не та цель, ради которой я готов рисковать. Я ставлю по-крупному и рассчитываю получить главный приз – смену с Богдановой на Георгиеву.

Дверь хлопает. Я не оборачиваюсь. По шагам узнаю, кто приближается.

– Ладно. Перегнул, признаю, – выкатывает Тоха, закидывая руку мне на плечи. – Ну, блядь… Не дуйся, брат. Хорош.

Тихо матерюсь, когда оставляет на моей щеке слюнявый поцелуй.

– Сука… – под одеждой дрожь неприятия идет.

Но, блядь… В итоге с ней и уходит напряжение. Смеюсь, потому что люблю, мать вашу, этого ублюдка. Тоха, легко отражая эту реакцию, ржет вместе со мной. Слегка извернувшись, кидаю ладонь ему на лопатки и неловко обнимаю.

– Какого хрена вы до сих пор здесь? – гремит за нашими спинами резковатый голос Чары.

Когда оборачиваемся, кроме него обнаруживаем Бойку и Филю. Обмениваемся каким-то абсолютно тупыми, как в юности, ухмылками и, выдав басом диковатый боевой клич, который раньше использовали перед особенно агрессивной игрой, а чаще все же перед дракой, едва не сваливая друг друга с ног, раскидываем руки и наваливаемся, пока не образуем неразрывное кольцо.

Клич повторяется. А за ним той же сцепкой летит наш хохот.

– Господи… Неандертальцы в деле, – комментирует пока еще Чарушина Маринка. – А я думала, что вы выросли!

– Сила не в возрасте, а в способности быть эмоционально свободным, – замечает с мягкой улыбкой Лиза.

Естественно, Тоха не может не выдвинуть свою версию.

– Моя сила у меня между ног, – заявляет он, подхватывая свою Маринку на руки. – А ты какого черта без куртки вышла? – возмущаясь, уносит ее в дом.

Варя прижимает ко рту ладонь и все равно хихикает. Пока Бойка, закидывая ее на плечо, не превращает этот смех в визг и не утаскивает следом за, наверное, уже можно сказать, Шатохиными. За ними, пританцовывая, смываются Лия с Филей. А потом и Чара с Лизой.

Мы с Соней, испытывая странное волнение, остаемся вдвоем.

Она обхватывает себя руками. Я же прячу ладони в карманы брюк и, приподнимая плечи, покачиваюсь на пятках.

– Красивое платье, – хриплю как сопливый пацан. Уставившись на Солнышко, с трудом моргаю. Роняю взгляд на напольное покрытие террасы. С шумом перевожу дыхание. И снова вскидываю вверх. Впечатываюсь в нее, буквально разбиваясь. – Ты красивая. Полностью. Вся.

Может, и звучу как идиот, но, глядя на Соню в этом красном платье, давайте, блядь, все-таки признаем очевидное: у меня железные нервы. Даже когда в дело вступает черная часть моей души, светлой стороне удается удерживать контроль.

– Спасибо, Саша, – благодарит Солнышко, практически сливаясь по цвету лица с платьем.

– Не за что, – выдаю я несколько растерянно.

Она улыбается. И мое сердце обрывается и, сука, ныряет в какой-то окоп. Дебилизм, конечно. Мертвому припарка. Словно что-то еще способно его спасти.

– Пойдем скорее, – протягивает руку. – А то пропустим бой курантов. Все уже за столом, наверное.

Одурелое сердце подрывается обратно. Едва не удушает меня, влетая в глотку. А затем падает в своё физиологическое пространство и заходится там, блядь, как какой-то трепещущий от восторга щенок. Счастья столько, что его вот-вот разорвет. Но я незаметно перевожу дыхание и иду на смерть – сжимаю Сонину ладонь.

Расстрелян. Крупным калибром. По всему периметру.

Солнышко издает какой-то звук, слабо похожий на смех. Кажется, задыхается. Смею надеяться, от того же восторга, что и мой «щенок». Прочесть что-то в блеснувших влагой глазах не успеваю, Соня разворачивается и увлекает меня в дом.

– Ну, где вы ходите? – журит Татьяна Николаевна. – Садитесь уже!

Занимаем последние свободные места. Рядом. И, что естественно для Чарушиных, перед нами сходу полно еды оказывается. Только вот аппетита она не возбуждает. Возбуждает другое. Потеряв трезвость мысли, гашу это пламя алкоголем, который услужливо подкидывает мне Тоха.

Нутро будто кипятком обжигает. Опустошенная стопка с глухим звоном приземляется на стол. Я приоткрываю губы, чтобы на инстинктах вобрать кислород.

– Саша, – окликает Солнышко шепотом, указывая мне на тарелку, куда успела накидать мне мяса на закуску.

Кивая, молча забрасываю в рот сразу два куска.

Только прожевываю, улавливаю хлопок вылетевшей из бутылки пробки и кисловато-сладкий запах шампанского.

– Десять! Девять! Восемь! Семь! Шесть… – прихожу в себя, когда горланящая толпа близких мне людей уже на ногах вокруг стола стоит.

Машинально подхватываю свой бокал с шипучкой и поднимаюсь.

– …Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ура!!!

Я смотрю на Соню. Она смотрит на меня. И все происходящее ощущается просто шумным фоном.

– С Новым годом, – выдыхает Солнышко.

Слышу только ее, несмотря на более громкие выкрики остальных. Вижу, как она прикладывается к своему бокалу, чтобы сделать крошечный глоток, и, слегка поморщившись, опускает его на стол. В воздухе разлетаются звуки поцелуев и приглушенный смех. Соня краснеет и облизывает губы.

Мне резко становится душно, до потери пульса. Ледяное шампанское скидывает градусы эффективнее водки. Но ненадолго. Встречаю очередной взгляд Солнышка и ощущаю, как все тело окатывает стремительной волной жара.

Ничего не говорю. Не способен. Просто сжимаю ее ладонь и для самого себя неожиданно вывожу из-за стола, чтобы укрыть ото всех за чертовой пышной елкой.

– Можно? – не уверен, что выдаю это вслух.

Смотрю Соне на губы в надежде, что она поймет, за что я сейчас готов отдать душу. Лихорадочно облизываю свои и подрываю взгляд к ее глазам.

Она едва заметно кивает.

Я громко сглатываю. Наклоняюсь. Скатываю все внимание обратно ей на губы. Во рту моментально мокро становится.

Глаза в глаза. И снова вниз.

Две секунды до взлета.

Сонин влажный выдох. Мой жадный вдох.

Контакт. Разряд. Взрыв.

[1] «Я и ты», Слава и Стас Пьеха.