Верь мне

57

Теперь он мой.

© Соня Богданова

«Я так люблю твой член…» – всплывает из недр моей памяти совершенно не к месту, едва только Сашина мама появляется в нашей квартире.

Все дело в том, что вид у нее такой, словно она выискивает здесь что-то запрещенное и… Находит – взгляд останавливается на мне.

Я, не переставая наливать свежевыжатый апельсиновый сок из кувшина в стакан, изгибаю бровь. И это вовсе не удивление. Это снисхождение к повадкам, которые у моей свекрови неискоренимы.

– Здравствуй, – выталкивает она и, заметив, как мои губы растягиваются в улыбке, тут же поджимает свои.

– Здравствуйте, мама.

Глаза Людмилы Владимировны уплывают под веки. И я, не сдержавшись, смеюсь, в то время как ее черные ресницы продолжают драматически трепетать.

Ничего нового. Это демонстративное, но определенно пассивное неприятие выбранного обращения продолжает меня забавлять.

А вот то, что Георгиева подходит и по собственной инициативе обнимает меня, все еще вызывает растерянность и некоторый восторг. Последнее я, безусловно, тщательно скрываю. Да, это не какие-то там пафосные поцелуи воздуха у лиц друг друга. Это удивительно теплые объятия. Но я пока не определилась, воспринимать ли расположение, которое королева соблаговолила мне подобным образом выказывать, всерьез.

Саша входит в кухонную зону следом за мамой и, взяв в фокус этот приветственный ритуал, как и всегда, озадаченно хмурится.

– Мы собирались обедать, – сообщаю намеренно легким тоном. – Составите нам компанию?

Знаю, что Саня не предложит. В отношении Людмилы Владимировны роль радушной хозяйки однозначно возложена исключительно на меня. Думаю, таким образом он подчеркивает, что положение его матери в нашем доме зависит только от моего расположения. И если я вдруг, сменив милость на гнев, велю ей не появляться, ее здесь не будет никогда.

– С удовольствием, – отражает моя будущая свекровь с сухой вежливостью.

Я снова во все лицо улыбаюсь. Ну смешно же!

Поймав со стороны Людмилы Владимировны очередной подозрительный взгляд, лишь беззаботно пожимаю плечами и начинаю накрывать на стол.

– Точно нормально себя чувствуешь? – слышу, как обращается к сыну своим особенным приглушенным материнским тоном. – Может, все-таки вызовем врача?

– Не начинай, – коротко обрубает Сашка. – Как сама? В Киев переезжать не планируешь?

Последний вопрос заставляет Людмилу Владимировну покраснеть.

– Нет, – выдает она как-то даже оскорбленно. – Здесь мой сын, – без каких-либо громких ноток звучит. Как весомый аргумент. – Я никуда из Одессы не уеду.

– Двадцатитрехлетний сын, – акцентирует Сашка тем самым жестким тоном, из-за которого у меня самой проступают мурашки. – Если ты еще не заметила, опека мне давно не нужна.

Если раньше Людмила Владимировна на подобную реплику из уст сына стала бы его отчитывать и пытаться учить, то сейчас она лишь сжимает челюсти и выдерживает паузу, пропуская не меньше пяти-шести сокращений сердца, которое у нее, несомненно, как у матери, болит. Когда она в какой-то момент смотрит на меня, я с трудом прячу сочувствие. Знаю, что жалостью лишь сильнее задену.

– Дело не в опеке, – говорит она идеально ровным тоном. – Я хочу быть рядом со своим ребенком, сколько бы лет ему ни было. Хоть двадцать три, хоть пятьдесят три, – раскладывает, не теряя уверенности. А у меня отчего-то начинает щипать в носу. Морщусь, шмыгаю и опускаю взгляд к бокалам, которые в этот момент расставляю на столе. – Я, если ты не заметил, больше не пытаюсь тебя опекать, – в этой реплике, конечно, прорывается упрек. Но уже через пару секунд мама Люда исправляется: – Стараюсь.

– А как же дед? – толкает наш двухметровый независимый упрямец. Я охаю от возмущения и вскидываю на Сашку сердитый взгляд. Который он, конечно же, игнорирует. – Ты вправе устраивать свою жизнь.

Воспользовавшись тем, что Людмила Владимировна отворачивается, впервые в жизни грожу Георгиеву кулаком. Это, по крайней мере, заставляет его опешить.

– Тимофей Илларионович скоро выходит на пенсию и планирует перебраться к нам, в Одессу, – замечаю я.

Когда Сашкины брови сердито сталкиваются на переносице, только улыбаюсь.

– Но это не значит, что мы будем жить вместе, – добавляет Людмила Владимировна. – Не переживай. Я не допущу, чтобы на нашу семью легло пятно…

– Мама, – останавливает ее Саша резковато. Но не тон заставляет нас стремительно обратить на него все свое внимание. Дело в том, что после перемирия мы этого обращения еще не слышали. – Какое еще пятно, мам? Нас всех уже вывернуло перед обществом наизнанку! События на яхте во время той чертовой свадьбы, перестрелка и пожар на заводе, развал в верхушке правления и аресты! Я сам после огнестрельного, моя фиктивная жена в гробу, отец в тюрьме на пожизненном, бывший тесть там же на нарах… Думаешь, осталось еще место для пятен?! Живи уже, наконец, как тебе того хочется, а не с оглядкой на какую-то там репутацию! Ведь на самом деле всем срать. День-два поговорят и к концу недели забудут! Живи, мама. Просто, блядь, живи.

После этой пылкой речи, которая приводит в растерянность не только Людмилу Владимировну, но и самого «спикера», воцаряется гробовая тишина. И я, что становится уже привычкой, спешу сбавить напряжение.

– Как же ты прав, – поддерживая, быстро оказываюсь между ним и матерью. Беру обоих под руки и тем самым сближаю. – Мы, как и сказал Саша, за то, чтобы вы, мама, были счастливы, – подытоживаю, глядя на Людмилу Владимировну. – А сейчас… Давайте садиться за стол!

За обедом, к счастью, никаких острых ситуаций не возникает. Напротив, мне кажется, что и Саша, и его мама выглядят спокойнее, чем всегда. Пару раз, когда заходят разговоры о свадебном торжестве, я даже ловлю их на том, что они улыбаются.

А потом… Мы с моим темным принцем остаемся одни, и весь мир снова принадлежит лишь нам двоим.

Я сижу на краю кровати. Обдумывая несколько последних насыщенных часов, пребываю в некоторой прострации. Пока из ванной не выходит Георгиев.

Мой взгляд тотчас устремляется к нему.

Не скрывая удовольствия, принимаюсь рассматривать своего любимого мужчину. Его сильное и красивое тело – литые мускулы, смуглую кожу и общую идеальность пропорций. А также очертания того совершенного, большого и неутомимого органа, завораживающую мощь которого сейчас скрывают белые плавки Саши.

Мне нравится в нем абсолютно все. Я больше чем уверена, что я никогда не растеряю внутреннего трепета и восхищения, которые возникают каждый раз, когда Георгиев оказывается передо мной без одежды.

Он это, конечно же, видит. Краешком губ усмехается. А глазами уже меня трахает. Вспоминаю, что надела тот самый комплект белья, который успела ему разрекламировать, когда Саша останавливается передо мной и, наклоняясь, чтобы поцеловать, находит ладонью сжатую корсетом грудь.

– Мм-м… – слышу я сдавленный грудной, чисто мужской стон в тот миг, когда наши влажные языки встречаются.

Чувственное скольжение, мягкая сцепка губами, тихое и сладкое причмокивание. А после – глаза в глаза, и по спальне расходятся рваные вздохи.

– Напомни, о чем ты там вчера говорил? – шепчу я, вспоминая своего неугомонного страстного принца в бреду.

Он выпрямляется, не разрывая будоражащего зрительного контакта – снизу вверх, покровительственно, пошло, жадно. Руки оттягивают плавки и неторопливо скатывают их вниз по бедрам. На обозрение выставляется главный герой надвигающихся развратных событий. Он прямо перед моим лицом, я уже чувствую его возбуждающий пряный аромат и не могу не оценить визуально.

«Я так люблю твой член…»

Это ведь чистейшая правда. И сейчас мне наконец-то плевать, что подумают другие. Даже если это, так уж получилось, услышала мать, которая видела этот прекрасный член, когда он еще был младенческим отростком размером с мизинец.

Теперь он мой. Как и весь Сашка. И мне не стыдно его любить. Во всех смыслах, которые делают наш союз счастливее, ближе и крепче.

– Хочу твой рот, – повторяет Георгиев то, что я и хотела услышать.

Со вздохом прихватываю бархатную твердость пальцами и сразу же ощущаю всю ее тяжесть. Облизываю губы, когда во рту происходит повышенная выработка слюны. Смотрю на него и растягиваю удовольствие, которое уже ощущается фантастически приятным. Медлю до тех пор, пока желание взять этот прекрасный член в рот не становится невыносимым. Тогда сжимаю бедра и, прикрывая на миг глаза, подаюсь вперед. Горячая толщина мягко проскальзывает через мои губы в рот, и рецепторы взрывает знакомый безумно-распаляющий, ни на что не похожий божественный вкус моего мужчины.

Напрягая мышцы, Георгиев задерживает дыхание. Пожирает меня взглядом. Скользит ладонью на затылок. Стягивает волосы в хвост и толкает мою голову к себе. Успеваю расслабить горло, поэтому неприятного дискомфорта, когда головка упирается в заднюю стенку, не ощущаю. Моргая, тяну носом воздух и слышу Сашкин хриплый стон.

Из члена выскальзывает совсем небольшая порция предэякулята, но этого хватает, чтобы я почувствовала его концентрированный солоновато-терпкий вкус и в горле, и на своем языке. Пока Георгиев не достает член и не вытирает его о мою щеку, оставляя следы еще и там. Елозя головкой мне по губам, пьянит порочным взглядом.

– Пососи мне… – обращается с очередной одуряющей просьбой. – Пососи, как тебе самой хочется…

И я, конечно же, сосу. Активно и самозабвенно. Потому как Саша верно заметил – сама этого хочу.

В какой-то момент для удобства соскальзываю с края кровати на пол и становлюсь перед ним на колени. Глажу ладонями напряженные мускулистые бедра, бугристый пресс и каменные ягодицы. Осторожно и нежно касаюсь пальцами яичек. Но Саша практически сразу же заставляет собрать их в кулак и сжать крепче.

– Блядь… Да, Соня… В тебе так горячо… Соси мне, малыш… Соси еще… Не останавливайся… Блядь, пожалуйста, не останавливайся…

Какое там останавливаться? У меня и в мыслях такого нет. С его разгоряченного члена уже буквально капает из-за моей слюны, но даже когда есть необходимость отдышаться, я стараюсь делать это через нос и продолжаю ласкать его твердость хотя бы языком.

– Я схожу с ума от твоего запаха… От твоего вкуса… Я люблю тебя… Люблю твой член, Георгиев… Это лучшее, что я пробовала… – не забываю напоминать о своем помешательстве на нем и вслух.

Знаю, что подобные разговоры его всегда возбуждают. Кроме того, считаю свои слова и действия проявлением безграничной любви, которая необходима мужчине. Да и вообще… Это меня саму дико заводит. Чувствую, что между ног давно начался настоящий потоп. Плоть пылает и с определенной частотой туго сокращается. Нитки излишка похотливого сока просачиваются сквозь крупное кружево стрингов, спускаются на внутреннюю поверхность бедра и щекотно скользят по горячей коже вниз. Я изнываю от жажды, но сама себя не трогаю. Отсасывая Сашке, наперед знаю, как бешено он меня позже будет трахать.

С каждым новым движением моих губ по его разбухшему члену дыхание Георгиева становится громче и более рваное, стоны сиплые и протяжные, периодические инстинктивные толчки навстречу – мощнее и отчаяннее.

Когда же он, теряя равновесие и выдержку, отшатывается назад, я не позволяю долгие передышки. Тянусь за его членом, одурело его нализываю и продолжаю насаживаться ртом.

– Блядь, Соня… Я, блядь, сейчас кончу…

Давая понять, что хочу получить его сперму прямо в рот, вбираю по самое горло.

– Блядь… Солнышко…

Это последнее, что я слышу, перед тем как Сашино сильное тело содрогается. По члену в моем рту идет характерная пульсация, знаменующая несущуюся по мочеиспускательному каналу сперму. Я инстинктивно прикрываю глаза и замираю, пока горячий поток удовольствия не начинает бить мне в горло густыми и солеными брызгами. Сдавленно стону, пока не возникает необходимость глотать. А за мной уже расходится натужными рыками Георгиев. В тот момент, когда эти звуки покидают его трясущееся тело, он подается назад и принимается снова быстро толкаться в мой рот. Я немного давлюсь и всхлипываю, но пытаюсь держать дыхание. До тех пор, пока бурная вибрация его члена не стихает.

– Вылижи все, – просит он.

Едва взглянув на вязкие остатки на головке, покорно раздвигаю распухшие губы и старательно собираю языком все до последней капельки.

К тому моменту, когда Саша заваливает меня на кровать, я чувствую такое сильное возбуждение, что моя мокрая плоть ощущается попросту онемевшей. Пока Георгиев не касается там языком. Первый контакт, и сквозь меня словно разряд проходит. Он не просто возобновляет во мне жизнь, я реально едва не схожу с ума от потока похоти, который заполняет каждую клеточку в моем теле.

– Понял, – выдает Георгиев с ухмылкой.

Я готова на него наорать, потому как он, черт возьми, прекращает поглощать мою обезумевшую от возбуждения плоть и, можно сказать, вообще неправомерно оставляет пост!

О, если бы я перестала задыхаться и смогла выдать хоть один вразумительный звук, то на него бы обрушилась крайне агрессивная тирада. Но, к счастью, я не успеваю восстановить адекватную легочную вентиляцию, как Сашка раздвигает мои бедра, садится между ними и приставляет к моему пылающему входу член. Толкаясь, он медленно заполняет меня. А я… Распахиваю губы, вдыхаю и чувствую, как из уголков глаз выскальзывают крохотные слезинки оголтелого блаженства, потому что на первом толчке ощущается это давление сейчас так, будто у меня между ног жутко зудящая рана, которую наконец-то удалось почесать.

Выталкивая из моей вагины громкий чвакающий звук, Георгиев доходит до упора и замирает.

Встречаемся глазами.

– Я тебя навек.

– И я тебя навек.

Он наклоняется, пока полностью не ложится на меня. Касается моих воспаленных губ языком. А потом, чертыхнувшись, приникает губами вплотную и целует почти так же глубоко, как недавно трахал членом.

– Пожалуйста… Я хочу кончить… – скулю, когда его рот оказывается на одном из крайне чувствительных в затянувшейся агонии удовольствия соске.

И Георгиев начинает меня трахать. Глубоко, мощно и быстро. Ощутив жесткое давление его ладоней на внутренней поверхности своих бедер, практически у самого входа, я подаюсь и раскрываюсь настолько, что кажется, мои ягодицы, колени и ноги буквально проваливаются в матрас.

– Я хочу… Я хочу… Хочу… Полностью…

Полностью в себя. Полностью.

До боли. До криков. До ужасающей тесноты, от которой темнеет в глазах, останавливается сердце и стынет дыхание.

Слепящая пауза.

А за ней – ярчайший взрыв. Потрясающий экстаз, который происходит не в одной маленькой точке естества, а во всем организме, словно в каждом уголке тела по ящику петард подорвали. Искры бьются под кожей, прорываются сквозь нее, летают надо мной. Огонь по мышцам – волна за волной, и никакого контроля. А сама я не способна даже шевелиться, пока в груди не возобновляется грохот сердца вперемешку с гремучим клокотанием воздуха в легких.

Только после этого я слышу, как оглушающе стонет Саша, и чувствую, как он, продолжая вбиваться, наполняет мое влагалище семенем.

После такого финала мы долго лежим, не подавая признаков жизни. Только минут через десять начинаем шевелиться. Георгиев с судорожным вздохом покидает мое тело, скатывается на бок и притягивает меня к груди.

– Ты заметил… – шепчу задушенно, исследуя трясущимися пальцами влажные волоски на его животе. – Габи нет…

Саша замирает. А потом так бурно переводит дыхание, что меня качает на нем, как на надувном матрасе в открытом море.

– И слава Богу… Пусть больше не смеет сюда сунуться. Мое терпение закончилось.

– Посмеет, Саш, – смеюсь я. – Но больше на тебя не будет нападать. Ура!

Тяжелый вздох. И ни слова больше.

– Ты же не жалеешь, что принял нас? – дразню, заглядывая в глаза.

– Забирайся на мой член немедленно, пока я не успел очень жестко пожалеть.

– Дурачок… – выдыхаю со смехом, когда он сам меня на себя сажает. – Наглый, распущенный принц…

– И до одури в тебя влюбленный.

– Навек!

– Навек, родная. Ты такая сасная, я сейчас сдохну от взгляда на тебя.

– Ну-ка, ну-ка… – бормочу, оглаживая его торс ладонями. – Сердце бьется… – заключаю и, поднимая колени, упираюсь в матрас по бокам от Сашиных бедер пятками. Давая ему обзор на свою промежность, дразняще трогаю себя пальцами. Чувствую, как из влагалища вытекает сперма. Представляю, что он видит. – Это твоя главная цель? Моя «орхидея»?

– Соня, блядь… Не только она…

– Порно-Соня, порно-мечта… – продолжаю отрывисто, повторяя все то, что он периодически выдает. – Хочешь меня, темный принц?

– Соня… – толкает он хрипло, пытаясь скользить по мне ладонями. Я, шлепая по рукам, не позволяю. – Блядь. Ты дерзкая самка.

– Тебе под стать!

Долго держать власть у меня, естественно, не получается. В какой-то момент Саша просто опрокидывает меня на спину и наваливается сверху. Вызывая сердитое рычание, обездвиживает.

– И почему ты не была такой в самом начале, когда я в том ебаном шале признался, что хочу тебя трахнуть? Почему не дала?

Эти слова вкупе с шальным взглядом вызывают у меня смех.

– Дурочкой была, Саш! Дурочкой!

– Сейчас хочешь мне давать, да? – урчит довольно, кусая меня за шею.

– Угу… Очень хочу…

– Везде… Без остановок… В ротик, в «орхидею», в попку…

И все-таки ему удается меня смутить.

– Замолчи! – выпаливаю, заливаясь жаром стыда.

– Не-а… – протягивает Георгиев и смеется. – Не замолчу, Соня-лав. И прямо сейчас оттрахаю тебя туда, куда ты сначала так стесняешься, а после заливаешь нашу постель сквиртом.

– Саша… – сопротивляюсь без особой решительности.

Он это понимает, а потому отстраняется и переворачивает меня на живот.

– М-м-м… – стону я мгновение спустя и вгрызаюсь в простынь зубами.