Верь мне

45

Завтра будет легче…

© Соня Богданова

– Выведите ее отсюда. И больше ко мне не впускайте.

Сказать, что я потрясена, услышав эти слова – ничего не сказать. Это подобно физическому удару в грудь, после которого я сразу же задыхаюсь. Но и этой реакции моему организму оказывается мало. Боль слишком сильная. Она носится по моей груди как раненый зверь, пока не раскалывает на осколки сердце.

На глазах тотчас проступают слезы. Я на автомате моргаю, чтобы сдержать их и продолжать видеть хмурое лицо Саши, его воспаленные, все еще мутные и совершенно неприступные глаза.

Еще минуту назад у меня все горело в груди от счастья, что операция прошла успешно. А сейчас я снова несчастна. Нет, я, конечно же, рада, что Георгиев жив. Это главное. Но… Просто оказываюсь не готовой к тому, что прогонит меня.

– Пойдем, Сонь, – слышу тихий голос Чарушина.

Он кладет руку мне на плечи и мягко тянет, заставляя отойти от койки. Я выхожу неохотно и медленно, замечая, как Саша опускает веки, поджимает губы и тяжело сглатывает. Скачок давления и резкое ускорение сердечного ритма на мониторе – последнее, что я вижу, прежде чем Чарушин выводит меня из палаты.

– Твой мозг окончательно сдох? – рассекает застывшую тишину резковатый выпад Дани.

И дверь закрывается.

– Мне жаль, – выдыхает Артем, притягивая меня в объятия. Я машинально подаюсь. Прижимаюсь к его груди. Вдыхаю знакомый запах. – Уверен, что это требование не имеет ничего общего с его истинными желаниями. Давай отнесемся с пониманием к неадекватности больного, который только-только вышел из-под наркоза.

У меня нет слов. Я ошарашена. Меня будто огрели чем-то тяжелым по голове. Я даже не плачу. Потому как это тоже конечная реакция, а я где-то застряла со своим восприятием этой сцены. Да и стоит ли лить слезы? После всего? Конечно, не стоит. Хорошо, что все закончилось. Саша жив и скоро пойдет на поправку. Это главное.

Чарушин забирает меня к себе домой. Лиза встречает нас, едва входим в дом. Вижу, как ее трясет, и становится стыдно. Всю ночь ведь не спала.

Бросившись к нам навстречу, сестра крепко обнимает меня, отрывисто вздыхает и только после этого спрашивает:

– Как ты?

– Нормально, – выдаю с трудом.

– Боже… Я чуть с ума не сошла!

– Прости.

– Да при чем здесь… – толкает она спешно. – Ты же не виновата, что оказалась во все это втянута.

– Лиза… – сиплю я. Когда она смотрит, готовая выслушать любую мою просьбу, шепчу: – Если ты не против, я бы хотела принять душ и лечь спать.

– Конечно! Я понимаю. Беги скорее в душ, а я пока приготовлю тебе какао. Выпьешь перед сном, чтобы согреться и восполнить силы. Кушать ведь вряд ли сможешь.

От одного упоминания про еду у меня скручивает желудок. Ничего не говорю больше. Просто киваю и, скинув куртку, поднимаюсь наверх.

Я, конечно, понимала, что мы с Сашей никогда больше не будем парой. После того, что у него было с Владой, я бы сама не допустила сближения. Но, стоя под горячими струями душа, я не могу не ломать голову над его поступком.

«Выведите ее отсюда… И больше ко мне не впускайте…»

Почему??? Он сердится на меня из-за того, что я так подставилась? Он считает меня предательницей? Он разочарован во мне? Что стоит за этим требованием?

Я рассчитывала, что смогу обнять его… Боже, просто обнять! После того, что мы пережили, мне это крайне необходимо.

Господи, я не хочу, чтобы Саша злился на меня… Я не хочу! Если он злится, зачем же спасал ценой собственной жизни?! Я не понимаю… Думала, что наконец-то смогу с облегчением выдохнуть, но не получается. Боже мой, то, что Саша зол на меня, очень-очень больно.

Он видел, как упала Влада? Может, он винит меня в том, что я не смогла ее удержать? Может, он все же проникся к ней настоящими чувствами и сейчас скорбит из-за ее гибели?

Наверное, он считает меня ненадежной, глупой, пустой, проблемной… Наверное, перестрадал, перегорел, разлюбил… Наверное, забыл все, что было…

И ладно. Меня устраивает, хоть сердце и протестует.

Но я не могу смириться с тем, чтобы он злился на меня.

С этим нужно что-то делать? Возможно, я смогу объяснить свои поступки позже, когда он поправиться и будет готов меня выслушать? Да, надо будет обязательно попытаться.

А сейчас… Сон и собственное восстановление.

Когда я выхожу из ванной, Лиза уже ждет меня с какао. Поставив чашку на тумбочку, она помогает мне забраться в постель и заботливо укрывает одеялом.

– Не волнуйся, я сейчас уйду. Еще чуть-чуть посмотрю на тебя, – шепчет сестра с влажными от слез глазами. – Родная моя… Пей скорее, – спохватившись, подает мне какао. – Пока не остыло…

– Спасибо.

В ответ на мою благодарность Лиза только кивает.

– Уверена, что хочешь, чтобы я ушла? – спрашивает, когда я делаю несколько глотков чудесного напитка. – Я могу лечь с тобой. Артем справится с Киром.

– Нет… Прости… Я правда хочу остаться одна.

– Понимаю.

Замолкает и тихо сидит, пока я не допиваю какао. А потом забирает чашку, желает мне сладких снов, гасит свет и выходит из комнаты.

А в моем сознании другой голос звучит.

«Сладких кошмаров, родная…»

Меня скручивает от боли. И я, свернувшись в комок, разражаюсь самыми отчаянными и безумно горькими рыданиями.

«Все закончилось… Все хорошо… Завтра будет легче… Главное, что он жив…» – убеждаю себя.

Но сию секунду эта мантра не работает. Я будто в огне. И это пламя никак не желает утихать. Долгое время в моей голове на замедленной перемотке крутятся события этого жуткого вечера. Я снова в них погружаюсь, увязаю, проживаю, трясусь от страха и в какой-то момент даже начинаю жалеть, что не позволила Лизе остаться.

Пока, наконец, не вырубаюсь.

Утро выдается не менее мрачным. Мне не хочется выползать из постели. Я так много страдала, что сейчас не понимаю: а в самом ли деле я выжила? Упорно сжимаю веки и пытаюсь продлить забытье, но быстро понимаю, что уснуть больше не получится.

Приходится вставать.

Я негодую из-за потерянного мобильного и невозможности связаться с Людмилой Владимировной, чтобы узнать, как прошла ночь в больнице. А потом вспоминаю о Владе… И эта утрата кажется мне такой ничтожной мелочью, что даже стыдно становится.

После душа я заставляю себя полностью собраться и, наконец, оставить прошлое там, где ему самое место. На такой глубине, которую невозможно достать.

Спустившись вниз, приветствую Чарушиных и заехавших к ним Даню с Мариной. Прошу у Лизы телефон, чтобы позвонить Анжеле Эдуардовне. Говорю ей, что у меня полный порядок. Расспрашиваю, как она сама, и не грустит ли Габриэль. Она меня успокаивает и даже присылает фото себя с питомцем.

Пока готовим с Лизой и Мариной завтрак, узнаю от Дани, что вчера состоялся арест всех, на кого так долго Саша собирал компромат, включая самого Владимира Машталера. Без предъявления обвинений остался лишь Игнатий Алексеевич. И то только потому, что его увезла с ранением «скорая». Но Тимофей Илларионович заверяет, что эта отсрочка его уже не спасет. Дело полностью готово для передачи в суд.

– Как Саша? – спрашиваю я у Дани, как только исчерпывается горящая тема карающего меча Фемиды.

– Отлично, – быстро отвечает он. И очень уж коротко уточняет: – Восстанавливается.

Я закусываю губы и киваю.

Уже позже, после завтрака, когда девчонки принимаются за уборку стола, а мне поручают присмотреть за племянником, Даня тихо делится со мной своими собственными размышлениями.

– Слушай, я понимаю, что обычному человеку это трудно даже вообразить, но, как мне кажется, гребаный рогатый принц стремается из-за того, что он вроде как в лежке сейчас. Думаю, он тупо стыдится и не хочет, чтобы ты видела его слабым. Хоть он сам оставил мои выводы без комментариев… – вздыхая, Шатохин тихо матерится. – Но я-то его знаю как облупленного. Другой причины просто быть не может. Он по-прежнему по уши в тебя. Зуб даю.

Я смущаюсь. Чувствуя, как загораются щеки, нелепо прячусь за малышом. Сердце, разгоняясь, едва не выбивает себе путь наружу.

– Эм… Меня не это волнует, Дань, – отражаю несколько рвано. – Я просто не хочу, чтобы он на меня сердился.

– Сердился? Не выдумывай, – отмахивается Шатохин с усмешкой.

Но это не добавляет мне ни спокойствия, ни уверенности.

Малыш начинает хныкать, и мы с Даней как-то одновременно принимаемся его отвлекать. Я подкидываю, а он строит смешные рожицы.

– Наконец-то можно будет покрестить Кирюшу, – произносит с улыбкой подошедшая к нам Лиза. – Вы же помните, что вы крестные?

Мы с Шатохиным переглядываемся и тоже улыбаемся.

– Конечно, – выдаем почти в унисон.

Но до крестин все же предстоит дожить. Сначала нас ждет ряд не самых радужных событий. Я хожу в больницу к Саше ежедневно, но каждый раз, когда я там появляюсь, любая из трех постовых медсестер, перехватывая мой полный робкой надежды взгляд, неловко опускает глаза, чтобы не смотреть мне в лицо, когда придется оповестить, что изменений в указаниях не было. Мне по-прежнему запрещено проходить в палату к Георгиеву.

Я стойко терплю подобное проявление его дурацкого царского характера. Но однажды не выдерживаю и передаю записку.

«Мне нет разницы, лежишь ты, сидишь в инвалидном кресле или ковыляешь на костылях! Я прихожу к тебе! Не давая мне возможности увидеть себя сейчас, ты проявляешь лишь свой чертов эгоизм! Это очень жестоко!»

Позже, когда эмоции утихают, я, конечно, жалею, что передала ему именно это послание. Ведь получается, что повела себя не лучше него. Вместо того, чтобы написать, как он для меня дорог, и как я ему благодарна за спасение, как счастлива, что все закончилось благополучно для него, пожелать здоровья и всего самого лучшего в этой жизни, попросить прощения и проститься, я повела себя словно капризный ребенок, опустившись до каких-то претензий и заострив внимание на своих чувствах, которые он имел право задеть.

Но сделанного, как мы уже знаем, не воротить. Приходится просто жить со всеми последствиями, чувством вины, тоской.

Я разрываюсь между необходимостью улетать в Париж к Анжеле Эдуардовне и потребностью увидеть Георгиева. Каждый день обещаю себе взять утром билет и каждый день откладываю. Все хожу в эту клинику, словно неприкаянная.

А потом…

Наступает день похорон Влады Машталер. Мне посещать их, конечно же, необязательно, но я считаю своим долгом проводить ее в последний путь. Да и ребята все идут, как бы кто к ней ни относился. Держимся вместе – Лиза, Артем, Даня, Марина, Бойка, Варя, Фильфиневич, Лия… И вдруг, к моему удивлению, на отпевании появляется Саша.

У меня обрывается и улетает куда-то в ноги сердце, когда он как ни в чем не бывало входит в церковь.

В строгом черном пальто, с идеальной стильной стрижкой, гладко выбритый и по всем параметрам здоровый. Все такой же высокий, все такой же большой и все такой же крепкий. По его виду ни за что не сказать, что двенадцать дней назад он был дважды подстрелен и находился под ножом хирурга.

Лишь увидев Георгиева, понимаю, почему так затянули с погребением Влады. Изначально думала, что это из-за необходимости проведения каких-то особых медико-криминалистических экспертиз для расследования, а оказывается – чтобы он окреп и смог присутствовать на похоронах своей жены.

Наши взгляды встречаются, и у меня выбивает дух от того урагана, что тотчас разворачивается за моей грудной клеткой. Я так сильно пугаюсь этих безумных эмоций, что едва удерживаюсь от вскрика. Резко опускаю глаза на пламя свечи, которую держу в руках. Она начинает адски трещать, будто в подтверждение того, какими неправильными здесь являются мои чувства к нему.

Господи, прости… Но я не могу себя контролировать.