Верь мне

23

Если вдруг что-то в этот раз…

© Александр Георгиев

«С тобой мне стало больно…»

Прокручиваю эти слова. Инстинктивно отвергаю. Слишком тяжело принять. Внутри очередная война разражается. Но я заставляю себя подавить агрессивно растущий протест и задать висящий как топор над моей головой вопрос.

– Мне не приезжать больше?

Голос звучит глухо и ровно. Но за грудиной бомба разрывается. После опаляющей вспышки в плоть влетают мелкие и острые металлические осколки. Я стискиваю челюсти и терплю, пока эта поражающая огневая волна не идет на спад. Тело накрывает ознобом.

Дышу без остановок только потому, что неосознанно уже тороплюсь надышаться. Смотрю на Соню, стремительно гоняя всю ту информацию, которую сегодня узнал и с которой еще не успел смириться. Ее чрезвычайно много. А вызванных ею эмоций еще больше. Не со всеми мне удается примириться. А некоторые и вовсе еще не опознаны, как влетевшие внутрь меня посторонние объекты.

Она была от меня беременна… Она не могла оборвать эту жизнь, но была готова оборвать свою…

Мне снова хочется орать во всю глотку. Орать без какого-либо смысла. Орать от боли. Орать от бешенства. Орать, чтобы справиться с валом чувств и ощущений, которые не притупляют даже мои ебаные режимы смерти.

Был бы в этот проклятый миг в Одессе, точно бы сорвался и начал вершить правосудие физически.

Соня вздыхает. Тонко. Прерывисто. Со свистом.

Расширяет глаза. Смотрит на меня так же, как и я на нее, не мигая.

А когда, наконец, приоткрывает губы, чтобы дать ответ на заданный мною вопрос, я вдруг понимаю, что не готов его услышать. Слишком свирепый замес за ребрами происходит. Меня, блядь, просто порвет, на хрен, на микрочастицы, которые позже будет не собрать.

– Подожди, не отвечай, – сиплю, касаясь ладонью Сониной нежной щеки. ­– Я пойду… – голос с хрипом срывается. Теряя возможность говорить, с рваным вздохом и с жестким нажимом тру пальцами свободной руки часть своего лица: крыло носа, уголок глаза, бровь. Опускаю взгляд. – Пойду пройдусь немного… Нужно успокоиться… Ты как? Нормально? ­– говорить все тяжелее, но я заставляю себя посмотреть на нее.

­– Я – да… А ты?

Читаю в ее красивых глазах беспокойство, и даже с ним с трудом справляюсь. Не в силах вымолвить ни слова, сжимаю зубы и просто киваю.

Схватив со стола сигареты, пихаю их в карман штанов и, пошатываясь, валю на выход. Меньше минуты утекает, прежде чем за спиной хлопает дверь подъезда, но облегчения я не ощущаю. Напротив, чувствую, шманает все сильнее. Двигаюсь на каком-то автопилоте. Огибаю многоэтажку. Буквально за угол захожу и отпускаю себя. Издавая накопившиеся непонятные, но определенно дикие отрывистые звуки, яростно атакую кулаками стену здания. Вбиваю, сдирая казанки. Чувствую, как кровь стекает по напряженным рукам. Чую ее запах.

Но не останавливаюсь, пока физическая боль не становится настолько сильной, чтобы убрать фокус с душевной агонии. Пока она не заставляет меня застонать и на выходе сил снова всем телом крупно задрожать. Пока притесненные за грудиной страдания не выпархивают из меня духом черной птицы и, покружив коршуном, не замирают сзади, обнимая крыльями и заслоняя ими весь остальной мир.

Тогда прислоняюсь к шершавой стенке голой спиной и со сдавленным стоном съезжаю по ней вниз. Едва задница касается цемента, из груди выбивает воздух. Я водружаю на колени руки, сцепляю их в замок, притискиваю к губам, натужно вдыхаю носом и даю волю всем остальным эмоциям.

Не знаю, кто придумал, что слезы дарят облегчение. Для меня они как ртуть. И сдержать их не могу – сосуд разбит, и выцеживать адски мучительно приходится – скупые, жгучие и чрезвычайно токсичные капли.

Это какой-то пиздец… Полный пиздец… Лютый пиздец!

Столько ужаса, боли, испытаний и душевных мук причинено Соне по моей вине. Я просто не знаю, чем все это перекрыть. Я, блядь, просто не знаю!

Не представляю, как она после всего впустила меня в свой дом. Не представляю… Блядь… Блядь… Допираю, насколько сильно Соня меня любит, и, сука, захлебываюсь гребаными слезами, как желчью. Задыхаясь, размазываю соль по лицу вперемешку с кровью, которая покрывает кисти.

Все причастные к пережитому Солнышком кошмару, конечно, твари. Но подвел ее именно я. Тут-то и вылезает проблема.

Себя мне как наказать?

Возможно ли при таком раскладе искупление? Мое желание быть с Соней, несмотря ни на что – это любовь? Или все-таки махровый, мать вашу, эгоизм?

Ответов не нахожу, сколько не ломаю голову.

Едва дыхание восстанавливается, вставляю в рот сигарету. Одну, вторую, третью… Дымлю, пока демон паралича не сковывает измученную душу и не притормаживает психопатическую работу мозга.

«И я подумала… Ночью проснусь, пойду к мосту и прыгну в Днепр…»

Никогда мне не вытравить из своего сознания эти слова. Уже понимаю: сколько бы времени не прошло, буду помнить Сонин голос, ее взгляд и свои собственные эмоции. За грудиной для них отдельная емкость – новая смертельная рана.

Если бы Соня шагнула в бездну… Моя жизнь тоже бы в тот же день закончилась. Я бы не сомневался. Я бы, блядь, в принципе не думал. Потому как одно дело – существовать вдалеке от нее, но знать, что у нее все нормально. И совсем другое – пытаться продолжать жить, когда ее на этой гребаной планете уже нет!

Возвращаюсь в квартиру тихо. Открываю дверь ключами, которые прихватил, когда уходил. Целенаправленно шагаю в ванную. Не хочу, чтобы Соня видела меня в крови. Только вот даже после душа выгляжу, мягко говоря, паскудно.

Рожа дико опухшая. Глаза тупо убитые и жутко красные. По всему телу свежие царапины. Костяшки сбиты до мяса.

Да уж… Красавчик.

Шляпа. Просто пизда.

Но делать нечего. Вытираюсь и, обмотав бедра полотенцем, иду на кухню, откуда доносится жизнь.

Соня стоит у плиты и что-то помешивает в кастрюле. Зрелище немного сбивает с толку, ведь я никогда не видел, чтобы она готовила. Но я не заостряю свое восприятие. Вдыхаю и заставляю себя заморозить воспаленную чувствительность. Иначе не вывезу.

– Я думала, что ты уехал, ­– бормочет Солнышко, не оборачиваясь.

Звучит спокойно, но я же заметил, как напряглась, когда я вошел. Пресекая ублюдочные реакции своего организма, поднимаю взгляд, который самовольно упал на обтянутую лосинами маленькую круглую задницу Сони. Курсирую по спине вверх и зрительно ухожу в сторону, переключаясь на самую раздражающую вещь, которую только можно найти в этом помещении – сидящего на столешнице кота.

Судя по взгляду, этот чмошник явно прется, когда я отхвачиваю или лажаю.

– Я же сказал, что пройдусь, – напоминаю хрипло, но ровно.

– Да… Но перед этим спросил, приезжать ли впредь… И надолго пропал.

– Сразу поясню, чтобы ты еще чего-то не додумала: этот вопрос со сроком. Насовсем ты от меня не избавишься. Но если требуется пауза… – даже договаривать трудно. Не представляю, как выдержу хоть сколь-нибудь долгие временные рамки. И все же я должен. – Обозначь прямо, Сонь. Я пойму. И приму.

Блядь… Как я намереваюсь сдержать свое слово, если прямо сейчас вся моя концентрация уходит на то, чтобы оставаться на месте, тогда как чертово нутро стремится подойти и обнять Соню.

– Знаешь… – шепчет она еще тише, продолжая помешивать соус, который по виду и запаху напоминает бешамель. ­– Я не хочу, чтобы ты считал себя виноватым, ­– звучит крайне серьезно. И хоть Солнышко до сих пор не смотрит на меня, я подхожу достаточно близко и встаю рядом, чтобы видеть хотя бы ее профиль. Честно говоря, я не думаю о том, что она сказала. Оцениваю ее и с облегчением заключаю, что она, за исключением легкого волнения, выглядит достаточно уравновешенно. – Это я, как позже оказалось, забыла обновить контрацепцию. Проходила на неделю­-полторы больше. Все это время мы, конечно же, занимались сексом. А защита была понижена. Не знаю, как я так просчиталась... Наверное, из-за нервной обстановки, которая у нас была в последние месяцы. Я думала лишь о том, как не вызвать у тебя очередной приступ ревности. Была зациклена на этом.

– Сука, это пиздец, – заключаю со вздохом.

– Что именно?

– То, как я себя вел, – признаю, и рожа от стыда вспыхивает огнем. Но я хриплю и извинения, которые задолжал: – Прости.

Соня кусает губы, вздыхает и, выключая плиту, поворачивается ко мне. Тотчас охает и хватает меня за руки, которые я скрестил на груди. Заставляя их развести, тянет одну из кистей на себя.

– Что ты натворил?

– Ничего.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, – этот ответ выходит достаточно резким, потому что меня задевает то мнение, которое у Сони Богдановой обо мне хранится.

– Давай обработаем…

– Херня. Так заживет.

Выдернув руку из ее теплых ладоней, отворачиваюсь.

Солнышко вздыхает и, достав из духового шкафа стеклянную форму, начинает суетиться с листами и начинкой для лазаньи.

«Я думала, что ты уехал…»

– Ты кого-то ждешь? – спрашиваю, как мне кажется, нейтральным тоном.

Ревную, конечно. Но превращать это снова в паранойю не намерен.

– Вообще-то нет… А что?

­– Да так спросил… Никогда не видел, чтобы ты готовила.

– Ненавижу это дело. Но иногда приходится.

­– А сейчас зачем?

Говорим тихо. Главное скрыто в интонациях и взглядах, которыми мы все же то и дело обмениваемся.

– Просто захотелось, ясно? – последнее слово совсем шепотом.

– Ясно, – отражаю ей в тон.

Что удивительно, после друг другу улыбаемся. Слабо, будто бы неосознанно и рассеянно. Но сам факт: это происходит. И это поразительно.

Какое-то время, пока Соня возится со слоями лазаньи, молчим. Когда же отправляет форму в духовку, не сговариваясь, а лишь переглянувшись, идем в спальню.

Не то чтобы я на что-то рассчитываю… Настрой не тот. Вообще не тот. Сам себе удивляюсь, но мой полутвердый член, когда скидываю полотенце, чтобы одеться, никаких грязных инсинуаций не выдает. Упаковавшись в чистые вещи, застываю перед Соней с вытянутыми вдоль тела руками. Однако, едва она вскидывает взгляд, я шагаю и все-таки делаю то, к чему стремился после улицы – обнимаю ее.

И она не сопротивляется.

Осознаю, что вздыхаю, только лишь тогда, когда раздувшаяся грудная клетка уже сжимается обратно.

– Если вдруг что-то в этот раз… – не знаю, как сказать. Но, блядь, пытаюсь. – Если тест еще когда-нибудь окажется положительным, обещай в ту же минуту сообщить мне.

Соня вздрагивает. Интуитивно сжимаю ее крепче, хоть она и не вырывается.

– Я теперь ответственнее, ­– заверяет, тихо дыша мне в грудь. – У меня несколько графиков. Один из них на прием таблеток – каждый день в определенное время, секунда в секунду.

­– И все-таки, обещай, – настаиваю я.

И Соня сдается.

– Обещаю.

­– Отлично, – вздыхаю я.

Она молчит. А потом вдруг отстраняется и выпаливает:

– Все! Уезжай, Саш!

Я опускаю веки.

Сжимаю зубы, сжимаю кулаки… Весь сжимаюсь. А на вдохе кажется, что, напротив, вымахиваю до невообразимых объемов.

– На сколько? Ты не сказала, Сонь.

– Потому что я не знаю, Саш!

– Почему не знаешь?

– Боже, Саш… Каждый твой отъезд – как конец света! Это дико мучительно, понимаешь?!

– А приезд? – выталкиваю, рискуя на нее посмотреть.

Солнышко вздыхает и, обхватывая себя руками, качает головой. В глазах появляются слезы. Губы начинают дрожать.

– Счастье, – шелестит она, когда я уже теряю надежду на ответ.

Откидывая голову, со свистом втягиваю воздух. Кивая, усиленно моргаю.

– Хорошо, я сейчас поеду, – сиплю и продолжаю стоять. – Насчет ебанутых новостей из Одессы, которые хотел тебе рассказать…

– Ну.

– Полторацкому нельзя верить.

– Пф-ф… – вспылив, фыркает Соня. – Ты опять?? Хватит ревновать, Саш. Это, чтобы ты знал, уже просто оскорбительно!

– Дело не в ревности, – отсекаю я.

­– А в чем же? М?

Смотрю на нее недвижимо секунд десять.

А потом все-таки выталкиваю:

– Он ебет мою мать.

– Что???

По тону слышу, что считает, будто я в бреду.

– Да, Сонь. Так и есть.

– Откуда ты знаешь?

– Я их видел. Они лизались прямо у нас во дворе, – говорю равнодушно, потому как успел свыкнуться с этим гребаным дерьмом. – Я приставил слежку за матерью. Через пару дней они с Полторацким встретились в загородной гостинице.

– И… И что? Может, это по работе? – упирается побледневшая вмиг Солнышко.

– В гостинице, Сонь? – едко усмехаюсь. – За восемь дней трижды?

– Нет, ну… Тимофей Илларионович ее презирает!

– Угу.

Богданова распахивает губы, явно намереваясь сказать что-то еще, но все же замолкает. Прижав ко рту кулачок, отворачивается.

– Если Людмила Владимировна нащупает нужные ниточки и начнет натравливать Тимофея Илларионовича на меня… – бормочет задушенно спустя долгое-долгое мгновение. ­– Если он продастся, я лишусь защиты… Боже…

– Не лишишься, – заверяю ее я. Шагнув ближе, сжимаю плечи и заставляю снова в лицо посмотреть. ­– Сейчас я все контролирую, Сонь. Мать, отца, Машталеров – по всем каналам. Ни один их шаг мимо меня не пройдет. Надо будет, и Полторацкого пристегну.

– А Владу? – снова эта горечь. В глазах, в голосе и в блеклой улыбке. ­– Владу тоже контролируешь?

– Сонь… – вздыхаю тяжело. – В том плане, который тебя беспокоит, у меня с ней ничего нет. Как я уже говорил, с мая. С твоего первого появления в Одессе.

– Говорил…

– Если я что-то говорю тебе, значит, так и есть. Верь мне, – последнее – несколько с нажимом, потому как эта тема реально важна для нас обоих.

– Неужели… Неужели ее это не удивляет? Я слышала, когда была на вашей помолвке, как она жаловалась и истерила как раз потому, что ты отдалился. Неужели тебе ничего не предъявляет? Не пытается соблазнить?

Я невольно смеюсь.

– По хую мне ее соблазны, Сонь.

– Все равно… Зачем она тебе, Саш? Зачем?!

Планомерно набираю полную грудь кислорода. Медленно выдыхаю.

– Затем, что доступ к некоторым важным документам ее гнилого папаши я могу получить только через нее. Бывая у них дома. Если я ее не ебу, чтобы закрывать глаза на мое скотское поведение, она должна хотя бы надеяться на свадьбу.

– Она знает, что Машталер хотел сделать со мной!

– Я в курсе, – невольно выливаю в голос ярость. – Узнал в процессе последних «раскопок», – вспоминая, до сих пор удивляюсь прокачке своего терпения. Ведь желание тупо свернуть ей шею было всепоглощающим. Сцепляю зубы, перевожу дыхание и уже более спокойно заверяю: – Она ответит за твое похищение наравне со своим отцом.

– Главное, что ты знаешь, – шепчет Солнышко с заметным облегчением. – Ладно. Пора тебе, Саш.

Я сдержанно киваю. И, не заставляя ее повторять, направляюсь в прихожую.

Соня вроде идет следом, но в итоге сворачивает в кухню.

Я не спеша обуваюсь.

Смотрюсь в зеркало. Поправляю волосы, поправляю часы, поправляю одежду… А ее все нет.

– Проводишь? – выдаю басом на всю квартиру.

Соня не отзывается. Но практически сразу же раздаются шаги, и появляется она сама. Запыханная, покрасневшая и с каким-то свертком.

– Это что? – толкаю рассеянно, когда сует его мне.

– Лазанью тебе положила… – поясняет смущенно, едва ли не заламывая руки.

Хочу напомнить, что она не собиралась для меня готовить, но… Даже не то чтобы духу не хватает… У меня, блядь, в принципе нет слов. Я поражен, будто случилось какое-то невероятное чудо. Наверное, потому что это огромный шаг с ее стороны.

И, мать вашу, это не все. Дальше следует еще один шаг и заодно ответ на мой вопрос.

– Контейнер вернешь, ­– наказывает Соня якобы строго. Вздыхает, достигая по цвету уровня «баклажан». И уточняет: – Восемнадцатого августа.

Блядь… Спасибо!

– Понял, – сиплю вслух.

Наклоняясь, обнимаю. Прижимаю крепко-крепко, а целую мягко. Осторожно. Даже трепетно.

– Люблю тебя, – шепчу, зажмурившись.

Выдерживаю паузу. Еще раз вдыхаю ее запах, еще раз трусь о ее губы, еще раз всю ее сжимаю… И так и не открыв глаз, выхожу.