Верь мне

40

Ее здесь быть не должно!

© Александр Георгиев

Нарушать закон, не оставляя за собой следов, невозможно. Система все сохраняет. В век технологий все операции так или иначе пишутся и копируются в резерв. Можно, конечно, подчищать и прикрывать, чем, собственно, большинство мелких и крупных дельцов промышляют. Но если найдется человек, желающий все это достать и обнародовать, как бы хорошо ты не прятал свои черные мемуары, у него есть все шансы. Потому как любую защиту можно сломать.

Папка, которую прятал и маниакально оберегал Машталер, является тем самым последним ящиком с ядерным содержимым, способным взорвать и уничтожить весь регион. Примерно в течение часа это понимаю, но продолжаю ее изучать до рассвета. Я, мать вашу, просто не могу оторваться. Сердце усиленно маслает, заставляя кровь бурлить энтузиазмом от предвкушения торжества моей полугодовой работы над ебаным преступным синдикатом.

Снимаю несколько копий и только после этого отправляю материалы спецам Градского и Полторацкого. Захлопываю крышку ноута и откидываюсь на спинку кресла. Прикрывая веки, шумно перевожу дыхание и растираю лицо. Опускаю руки на подлокотники и какое-то время просто неподвижно сижу. Мыслей много, но общее удовлетворение позволяет нервной системе расслабиться и притормозить работу сознания на период дремы.

После короткой перезагрузки принимаю душ, надеваю костюм и отправляюсь в офис. Можно было бы сказать, что день проходит в обычном режиме, если бы не мои собственные искрометные мысли о том, что скоро все будет закончено. На этом раскат своих дум торможу. Строить какие-то планы относительного того, что буду делать дальше, считаю преждевременным.

После. Решу это после.

Сергей Николаевич Градский: Полторацкий вылетел из Киева. Будем действовать общими силами. Мои опера готовят последние бумаги. Надо так взять, чтобы ни по какому залогу уже не вышел. Чтобы сидел, мать его, в СИЗО до суда. Задержание планируем на вечер. С опергруппой и прочими спецэффектами для надежности.

Александр Георгиев: Понял.

После этого фокусироваться на работе становится нереально трудно. Все мысли в направлении мести уходят.

Финальная битва. Мать вашу, финальная битва. Не верится, что этот гребаный день настал.

– Александр Игнатьевич, – в кабинет после короткого стука влетает Анжела с кофе на подносе. – Там это… Мельников рвется к вам.

– По какому вопросу?

– Судно из Сирии пришло в указанный срок, но партия не готова к отгрузке. Мельников утверждает, что это косяк договорников. У него, мол, другие даты стоят. Психует страшно.

– Запускай, – бубню, прежде чем сделать глоток своего отменного кофе.

– Александр Игнатьевич, доброе утро! – выпаливает Мельников, едва успев закрыть за собой дверь.

Красный, вспотевший и, как обычно, дерганный.

– Не похоже, что оно у вас доброе, – замечаю я, вдавливая в столешницу локти и опуская на сцепленные кисти подбородок.

– Конечно, недоброе! – тут же взрывается один из ведущих специалистов мукомольного завода. – Александр Игнатьевич, сколько это будет продолжаться? Я понимаю, что у нас по менталитету так положено: кто пашет, того и погоняют. Но я физически не могу сделать больше, чем мы перерабатываем сейчас! Мне что – молоть зерно без лабораторных проверок?? Есть конкретные процессы…

– А было указание перерабатывать больше? – перебиваю его я.

Этот прямой, несколько жесткий по тону вопрос вызывает у Мельникова затяжной ступор.

– Так, а… – выдает все еще растерянно. – Так, а что мне делать с судном? Это же оплата простоя на сотни тысяч… Если не на миллионы…

– Сколько вам нужно дней, чтобы подготовить указанную в договоре партию?

– Ну, дня четыре…

– При учете сорокапроцентного премирования всех задействованных рабочих справитесь за два?

– Э-э-э… Думаю, да… – бормочет практически шепотом. Промокает платком взмокший морщинистый лоб, вздыхает и добавляет уже увереннее: – Да, справимся.

– Так в чем проблема? Идите работать.

– А что с косяком в договоре? Это все Юдина!

– Я с ней разберусь, – спокойно закрываю и этот вопрос. И повторяю: – Идите работать. И на будущее: давайте как-то спокойнее. Никто не умирает. Все поправимо, если думать трезво и решать вопрос.

– Э-э… Да… Простите… Вы правы, Александр Игнатьевич.

Как только Мельников уходит, набираю стивидора.

– Антон Павлович, впустите в порт Сирию. Временно к мелководному причалу. Войдут же?

– Пустые войдут. Но грузить там нельзя.

– Отлично. Мелководные у нас почти всегда свободны, а перед погрузкой отбуксируете к нужному глубоководному. Сейчас задача – дать экипажу возможность выйти в город. У нас будет два дня простоя. Давайте по-человечески.

– Понял.

Отключившись, хмуро смотрю на свой остывший кофе. Прежде чем заказать свежий, ледяным тоном вставляю Юдиной пистон за договор и извещаю ее о лишении праздничной премии. Только перевожу дыхание, мой телефон бомбят сообщениями.

Big Big Man: Ты как? Порядок?

Адам Титов: Слышал про подготавливаемую «вечеринку». Если нужна какая-либо помощь, обращайся.

Тимофей Илларионович: Нужно встретиться. Срочно.

Людмила Владимировна Георгиева: Саша, я вылетаю из Франции в 12:50. К шести буду дома. Есть неотложный разговор.

User023695: Добрый день, Александр. Ваша жена у нас. Если не хотите, чтобы она отправилась на корм рыбам вслед за своей матерью, приезжайте вечером на пустырь, рядом с вашими заводами.

Естественно, я реагирую только на последнее сообщение, напрочь забывая о том, что писали все предыдущие.

У меня резко ускоряется сердцебиение и нарастает пульс. В голове становится адски шумно. Вдоль позвоночника спускается волна липкого жара.

Какого, блядь, хрена? Где эта идиотка таскалась? Как умудрилась попасться, если круглосуточно под охраной?

Звоню ей, чтобы убедиться, что абонент находится вне зоны доступа. Затем набираю ее охранника, его телефон тоже оказывается выключенным. Последним делом проверяю через прислугу дом. Домработница подтверждает, что Влада уехала утром и не возвращалась.

Не то чтобы я беспокоился… Но не оставлять же ее тупо на убой!

Су-у-ка…

Александр Георгиев: А вы не хотите написать ее отцу? Думаю, он будет более заинтересован.

Это, естественно, чисто стеб. Я собираюсь отправиться на эту долбаную стрелку. Хотя бы для того, чтобы понять, кто этот гребаный водолаз! И почему он говорит «нас»? Кому это, на хрен, понадобилось? Учитывая, что угроза направлена на Владу, полагаю, что ни мой отец, ни Машталер в этом деле замешаны быть не могут.

User023695: Владимир Всеволодович тоже будет там. А также Игнатий Алексеевич.

Или все же могут?

Не знаю, что это за гормоны, но после этого сообщения по моим венам будто чистая неразбавленная ярость несется.

С некоторым усилием сглатываю, облизываю губы и, наконец, свирепо их закусив, в бессильном гневе трескаю ладонями по столу.

Александр Георгиев: Во сколько мне нужно быть на пустыре?

User023695: Как только стемнеет.

Я предупреждаю Градского и Полторацкого. Они меняют план задержания, прекрасно понимая: то, что случится сегодня, тоже может повлиять на ход дела.

Но я должен ехать первым.

У меня нет своей личной охраны, которой бы я мог доверять, и сейчас я впервые задумываюсь, что стоило, блядь, ею обзавестись. Сука, да хотя бы для статуса! Кто на терки ездит в одиночку? Правильно: никто. Это просто несолидно.

Но в этом плане меня и выручает морской владыка. Присылает целый караван.

Мы уже готовимся выезжать, когда на парковке появляется Тоха.

– Сука, ты, как всегда, вовремя, – не могу не отметить. – Кто тебе, мать твою, сливает?

– Сам отслеживаю. У меня большой радар, – легкомысленно ухмыляется. Да я, честно признаться, сам на расслабоне. Волнения нет. Полный штиль. – Погнали?

Потому, когда Тоха это подбивает, не открещиваюсь.

А вот уже на самом пустыре, пока стоим там, облепленные с головы до ног мокрым снегом и обдуваемые всеми ветрами мира, появляются первые зачатки тревоги.

Я ее, конечно же, игнорирую.

Курю и представляю момент триумфа, к которому адски целенаправленно, крайне терпеливо и выверенно методично продвигался на протяжении полугода. Думаю о том, что увижу на дьявольской роже Машталера и на чертовой физиономии своего собственного отца. Фантазирую, как положим сегодня их всех мордами в землю.

А на деле выходит так, что опрокидывают меня.

Как это получается?

Когда подъезжают десятками тачки, у меня впервые мелькает опасение: не справимся. Но я все же гоню его на хрен, сохраняя хладнокровие, как внешне, так и внутренне. И когда из машины выводят зареванную Владу, меня это, естественно, не задевает никак. Жалости к ней нет. Просто по совести не могу позволить, чтобы этой змее отрубили голову. Вот и вся мотивация.

А вот дальше…

Переглядываясь с Тохой, не прекращаю курить, пока этот гребаный никотин не стынет у меня в груди, резко превращаясь в живое пламя.

Ее здесь быть не должно! Но она есть.

Медленно шагая, с каким-то абсолютно отрешенным видом Соня проходит сквозь толпу выстроившихся перед нами амбалов. Останавливается, поднимает взгляд… Я понимаю, что мне бы лучше в этот момент увести свой. Сердце и так, лишь только увидел Богданову, понеслось на запредельной скорости. При зрительном контакте порвет, однозначно.

Хладнокровие плавится. Температура тела стремительно растет. Мышцы простреливают судороги.

Наши взгляды скрещиваются. И мне в грудь будто сотни молний влетают.

Одно лишь ее присутствие здесь делает меня слабым. В тот момент, когда нас окружает стая беспринципного зверья, я не могу сконцентрироваться и дать бой этой проклятой войне.

– Какого хрена? – хрипом озвучивает мои мысли Тоха.

– Саша… – все, что выдыхает Соня, прежде чем ее толкает и с диким смехом прижимает к себе человек в маске.

Сегодня на нем, конечно, не гидрокостюм. Обычная «тройка», сверху пальто… Но на голове эта искореженная уродская заслонка.

Шагаю к ним без раздумий. Только добраться не позволяют. Тоха перекрывает рукой путь как шлагбаум, когда твари направляют со всех сторон на Соню пистолеты. «Маска» приставляет ствол прямо к ее виску.

– Чего ты хочешь? – выдаю якобы ровно.

Готов торговаться. Готов на любые условия. Готов отдать все.

Но этот черт дает ответ, после которого мне нечего предлагать.

– О, ничего особенного… Просто грохнуть вас всех!

Срывает маску. Я на автомате прослеживаю ее полет, пока она не приземляется в грязную снежную жижу. А потом возвращаю взгляд и узнаю того самого бывшего наемника, семью которого хотели порешить в Карпатах, и который, чтобы устроить близких под защиту следствия, продавал мне часть компромата на Машталера.

– Это он… Он… Один из них… – шелестит Соня, узнавая, как я полагаю, голос того, кто уже держал ее когда-то у края жизни.

Я стискиваю челюсти, сжимаю кулаки и с гребаной невозмутимостью смотрю на то, как она отключается и обмякает в руках этой твари.

В этот самый момент на пустыре появляется еще с десяток темных машин.

– Пиздец, мокруха раскручивается, – выдыхает Тоха.

И я, блядь, полностью с этим согласен.