Верь мне

22

Мое потухшее светило.

© Александр Георгиев

– Что ты несешь?! При чем тут Влада? При чем тут семья? При чем тут какие-то возможности? Я тебя, блядь, просто спрашиваю: ты сделала аборт? Сделала?! Ответь мне!

Нет, это, мать вашу, не просто. Это не гребаное уточнение. Это акт чистейшей агрессии. На фоне критического уровня боли я полностью выбит из зоны контроля. Не зная, куда сливать яростную силу, которая появилась в моем теле вместе со стадом заскучавших было монстров, со всей дури стискиваю края Сониной табуретки.

Только бы ее не коснуться. Никак. Даже лбом в ее лоб не даю себе упереться. Кажется, с этим контактом способен раздавить.

В затылке и вдоль позвоночника скапливается жжение. Горячими становятся лицо и дыхание. А вот температура во всем остальном теле достигает поражающе низких отметок. По ощущениям, как будто бы минусует. Внутри меня все органы леденеют и прекращают свою работу. Сердце не исключение.

Глаза в глаза.

С ней. Я с ней. Я все еще с ней. Неразделимо.

Все, что меня сейчас держит. И это оцепенение подобно сонному параличу. По части психики состояние – пиздец какое пугающее. Кажется, что вот-вот случится необратимое горе, а я не могу пошевелиться и остановить его.

В разрывающем череп отекшем и закоротившем мозгу пульсирует всепоглощающая мысль: «Что я буду делать, если окажется, что помимо прочего Соне из-за меня пришлось проходить через процедуру долбаного аборта?».

И дело даже не в том, что она, судя по словам, как минимум готова убить моего ребенка. Это задевает, конечно. Ломает и трамбует в землю мою нездоровую гордость. Размазывает, на хрен, мое мужское начало. Вырывает, в конце концов, мое ебаное сердце. Но эпицентром ада же являюсь не я.

Она. Моя маленькая хрупкая девочка. Мое потухшее светило.

Тяжело. Больно. Горько.

Но я все же могу понять, почему Соня способна на аборт. После того, как я и моя семья обошлись с ней, могу представить, что чувствовала. И сокрушает меня именно то, что ей пришлось переживать еще и это!

Паралич никак не проходит. Разбивает его Соня. Только вот когда я, блядь, готовлюсь к тому, чтобы услышать очередные чудовищные подробности прошлого, она вдруг срывается и начинает вскрывать совсем другие раны.

– Кстати… Расскажи мне о своей Владе. Как вы начали встречаться? Где впервые поцеловались? Каким был ваш первый секс? Что ты чувствовал, пока трахал ее? Что говорил? Куда кончил? Это было так же приятно, как со мной? Ты делал ей куни? А она тебе сосала? Ты смотришь на нее, когда она сверху? А она… Следит за тобой через зеркальный потолок, когда сверху ты? – Соня тарахтит, выдавая не просто ревность, которую по большей части всегда сдерживала. Нет, это, блядь, гораздо сильнее. По эмоциональной шкале это та самая истерика, которую я так боялся и так, мать вашу, долго ждал. – Рассказывай, Саш… Все рассказывай!

Меня, безусловно, ужасает то, что она от меня требует. Но не потому, что я как-никак испытываю вину за тот период своей жизни. А потому что глубина Сониных страданий, как высшая мера наказания, пронизывает меня, блядь, переменными волнами тока насквозь.

Я как никто другой знаю, что именно ею сейчас руководит. И я, мать вашу, чисто на эмпатии задыхаюсь от прихода этих катастрофических эмоций.

Ревность – это гниющая рана в груди, которая беспокоит и зудит практически постоянно. И ты понимаешь: чесать ее нельзя, иначе воспалится, и будет гораздо-гораздо хуже. Но… Наступает момент, и ты все равно скребешь ее.

Маниакально выискиваешь мельчайшие подробности тех событий, которые связывают твоего любимого человека с той тварью, что разрушила вашу целостность… В мерзких деталях пытаешься прочувствовать все, что он ощущал… Горишь и воешь, но дерешь и дерешь эту рану… До мяса. До кости. До стертых по локоть рук. До проломов в гребаных ребрах. До смертельного удара в сердечную мышцу. До полной ее остановки.

Я проделывал это сотни раз. Именно это сейчас впервые делает Соня.

Знаю, что мне стоит остаться трезвой стороной. Успокоить Соню. Но я как зверь, учуявший желанную кровь, несусь к ней, преодолевая за мгновение тысячи километров пропасти.

Взгляд. Вдох. Эмоциональное заражение. Пандемия.

– Рассказывать, Сонь?! – выдыхаю, поглощенный созданным ею адом. – Слушай! – толкаю и срываюсь в эту черноту еще ниже. – Трахал ее во все места. Во всех позах. Сосала, конечно. Я не лизал. Смотрел на нее и смотрю, когда того требует ситуация. В нашей кровати ее не было. Да и в самой квартире тоже.

Этого достаточно, чтобы разодранная рана Сони наполнилась болью и, взорвавшись, заставила ее захлебнуться. Она будто до этого в отрицании жила. Подсознательно отвергала любые факты. До последнего не верила в то, что я мог быть с другой.

Только сейчас принимает эту информацию полновесно. Издает какой-то дикий, яростный и одновременно болезненный крик. Дергаясь, расшатывает под собой табуретку и толкает меня в грудь. А потом… С очередным одуряюще пронзительным воплем лупит меня по роже.

Я отшатываюсь. Прикрываю глаза. И задерживаю дыхание.

В ушах звенит. В груди гремит. В глазах искрит. Глотку сжимает спазм.

– Наконец-то, – роняю практически безжизненно.

И отворачиваюсь, чтобы иметь возможность сделать вдох.

Но Соня практически мгновенно бросается за мной следом. Дернув за руку, заставляет обернуться.

Глаза в глаза. Столкновение сумасшедших эмоций.

– Как это началось? Где? – продолжает в истерике выкрикивать.

Я ее такой никогда не видел. Даже тогда, в феврале, когда расставались, Соня держалась с охренительным достоинством. Сейчас же ее колошматит вовсю. Она издает непонятные рваные и стонущие звуки. Глубокие карие глаза сверкают безумием.

Подспудно чувствуя, что все шатко и в какой-то момент обязано рвануть, чтобы наступило облегчение, не представлял подобного накала.

– Этого тебе знать не надо, – хриплю с трудом.

Соня рычит и бьет меня в грудь кулаками.

– Говори! Я должна знать! Должна!

– Думаешь, я помню?! – реву агрессивно в надежде, что это ее остановит. Но она, напротив, сильнее расходится. Не прекращая плакать, бьется и царапается. Это могло бы ощущаться больно, если бы не душевная мясорубка, которая значительно мощнее. – Да, мать твою… В машине! Наверное, в машине… Я, блядь, правда, не помню!

– В этой машине?! В этой?! Где мы с тобой…

Договорить ей не даю. Зажимаю ладонью рот. И, казалось бы, у меня силовое преимущество, но этот маленький разъяренный зверек вьется так, что выкручивает мне руки.

– Как именно? Ты захотел? Или она? В какой позе?

– Я не помню, блядь!!!

Меня накрывает. Капитально нахлобучивает. Вся восприимчивая нервная структура под кожу подползает. Рвет бешеной вибрацией мне кожу. А Соня умудряется на ней играть, как на струнах, целый, мать вашу, рок-концерт.

– Вспоминай!! Вспоминай!

Я бы никогда никому не позволил такого давления прежде. Никому. Даже Богдановой. Но после февраля все мои принципы с Соней на хрен стерлись.

– Раком! Мать твою, я ебал ее раком! Втопил до упора и чуть не высадил ее головой стекло пассажирской двери. И да, я сам был инициатором. Я! Хотел ее трахнуть и уничтожить то, что оставила ты. Отрезать все пути к тебе. Забыть тебя. Хотя бы на один проклятый миг забыть! Перестать тебя видеть и чувствовать! Оборвать, на хуй, эту связь! Но у меня едва стоял, блядь. Тверже, сука, вытаскивают. И кончить я в первый раз так и не смог. Позже научился. Так тебе, мать твою, достаточно подробностей?!

Соня снова заряжает мне по морде. Не раз, и не два, превращая мою щеку за серию ударов в один сплошной синяк. Я бы сказал, что мне похер на это… Но на самом деле я, словно шизанутый мазохист, чувствую облегчение, которого, мать вашу, так долго ждал.

– Нет, недостаточно, Саш! Давай еще! Что ты чувствовал?

– Мы расстались, Сонь! Мне было похрен, кто рядом. Я пытался жить дальше! Знал, что тебя больше не будет, и все. На этом точка. Я не обязан оправдываться. Ты охренела, если думаешь, что имеешь право выжимать из меня всю эту хуйню! Ты охренела, Сонь!!! Но я рассказываю, потому как я, блядь, понимаю, что ты чувствуешь!

– Мне плевать… Плевать, что ты думаешь и чувствуешь… – бормочет она, кусая в этом бредовом кумаре свои губы. Мотает головой, продолжая рыдать и избивать меня. – Что ты ощущал, когда все эти месяцы трахал ее???

– Что ощущал? В том-то и дело, что я, блядь, ни хрена не ощущал! У меня, сука, все нервные окончания эмигрировали в неведомые дали вместе с тобой! Я, блядь, сдох после твоего отъезда, понимаешь? Я, мать твою, жил как конченый зомби. Я в прямом смысле не чувствовал ни души, ни тела. Я окаменел, онемел, очерствел… Перестал воспринимать этот чертов мир!

Замолкаю, когда Соня приникает к моей щеке своей. Вжимаясь, со всхлипываниями трется влажным лицом. И тогда я понимаю, что моя кожа пылает огнем. Но и ниже шеи все раскаляется до таких температур, что будь я все-таки из стали, стал бы красным.

– Целовал?! – выпаливает почти бездыханно, будто умирая.

Я и сам… Умер. Воскрес. Умер. Воскрес. Умер. Воскрес.

Походу я стал асом в этом деле. Справляюсь за секунды.

– Целовать?! Кого я, мать твою, мог целовать, если мой ебаный мозг, несмотря на полную деградацию, знал и помнил лишь твой вкус?!

Соня отстраняется, чтобы посмотреть мне лицо. Но взгляд почему-то не выдерживает. Почти сразу же спускается к губам. Касаясь их пальцами, вызывает в одеревеневшей плоти пожар.

Сердце так же быстро вспыхивает. Сжимаясь, принимается пульсировать. Разгоняется и раздувается за секунды от крохотного сгустка до безразмерного шара, переполненного кипящей кровью, хронической болью, одержимой тоской и патологической любовью.

Я молчу. А Соня прижимается к моей груди и начинает так отчаянно плакать, что меня этим цунами едва, на хрен, не сносит. Она практически непрерывно содрогается, надсадно дышит, издает громкие глубинные рыдания, раз через раз захлебывается, хрипит и кашляет. Не знаю, где беру силы, чтобы стоять неподвижно. Ведь каждый этот звук отзывается внутри меня такими, мать вашу, муками, после которых я вспоминаю формулу геометрической прогрессии. Они множатся и множатся. До бесконечности. Растут так быстро, что в какой-то момент мне кажется: еще секунда, и я, блядь, тоже заплачу.

Именно в этот миг Сонины дрожащие плечи опадают, грудь перестает так натужно и быстро двигаться, всхлипывания постепенно стихают. Спустя несколько вздохов она крайне тихо, сквозь остаточный скулящий плач, нашептывает:

– Тест показал две полоски. И я… Я осознала, что больше не могу сражаться. Сил не осталось. Я сдалась.

Блядь... Блядь. Блядь!!!

Все мои внутренности выкручивает с такой силой, что нутро за мгновение превращается в прах.

Но я сцепляю зубы, тяну носом воздух и так же тихо отвечаю:

– Я понимаю.

– Я знала, что не смогу сделать аборт…

– Тебе надо было позвонить мне… Просто позвонить.

Звучим сейчас оба в меру ровно, но при этом почти не слышим друг друга. Смотрю на нее и не слышу.

Она же… Она как зефир. Такая же нежная. А ее там… Из-за меня! Страшно думать о том, что с ней делали! Просто… Мать вашу… За это мне на ком отыграться?!

– Я не могла… Не могла… Не могла… Проще было бы отрезать руку… Хотя, казалось бы… Парадокс! – хрипло и горько смеется. – Рука мне нужна, но ее я могу отдать! Ребенок не нужен, а его – не могу!

Блядь... Блядь. Блядь!!!

– Надо было просто набрать мне, Сонь. Нужно было позвонить, родная. Мы бы все решили. Вместе.

– И я подумала… Ночью проснусь, пойду к мосту и прыгну в Днепр…

– Ты че, дура?! – взрываюсь раньше, чем успеваю что-либо сообразить. Хватаю ее за плечи, трясу нещадно. – Ты дура, что ли?! Соня?! Что ты молчишь?! Сонь… Сонь… – буквально стону, не встречая в ее лице ни единой значимой реакции. Она опустошена. И я… – Прости, – сиплю со скрипом, едва удается опомниться. И понимаю ее, и в то же время отказываюсь принимать этот выбор. Мать вашу, отказываюсь! – Прости… Прости меня… – обнимая, крепко сгребаю в кольцо. Изо всех сил сжимаю, не могу иначе. – Пожалуйста, прости.

– Я проснулась… Живот болит… Пошла в туалет, а там… – шепчет учащенно и сбивчиво, пока я стираю о халат у нее на плече лоб и корчусь в агонии, едва сдерживая стоны. – Кровь… Там была кровь… Как обычно при месячных… Ничего более…

– И… – торможу разогнавшееся сознание, но голова все равно, словно сорванная с орбиты планета, куда-то летит. – Все?

Выпрямляясь, поднимаю на Соню воспаленные и, определенно, мокрые глаза.

Не смотрю, а вглядываюсь. Будто внутри нее, словно фильм, увижу все необходимые подробности.

Кровь… Кровь… Кровь? Что это значит?

Я просто не имею понятия, как и почему это происходит.

Было ли ей больно?

– Я ничего не почувствовала, – продолжает Солнышко, словно бы читая поток моих запутанных мыслей. – Ни боли, ни сожаления, ни радости, ни печали, ни даже облегчения… Ничего, Саш.

– Это хорошо, – выдаю первое, что на ум приходит.

Хорошо же?

– Я помылась, легла спать и все забыла.

– Хорошо, – повторяю я.

– А с тобой… Саш, с тобой я все вспомнила… С тобой мне стало больно.