Верь мне

41

Настоящий поцелуй смерти, убивающий сразу двух человек.

© Соня Богданова

Прихожу в себя, ощущая чей-то тяжелый взгляд. Ни поднять веки, ни пошевелиться не могу – словно парализованная, лишь сознание работает. Все, что в нем происходит, осуществляется лихорадочно и хаотично. Остро выделяется панический страх. Очевидно, он и держит меня какое-то время в оцепенении.

Я не хочу просыпаться. Я не хочу сталкиваться с этой ужасной реальностью. Я не хочу с ней сражаться.

Но у меня нет выбора.

Когда все системы организма пробуждаются, я попросту неспособна сохранять неподвижность. Дернувшись, резко распахиваю глаза. Под аккомпанемент своего громкого срывающегося дыхания сталкиваюсь взглядом с сидящей неподалеку от меня Владой. Выглядит она ужасно – дрожащее существо без верхней одежды, в платье не по погоде, с колтуном на голове и залитом косметикой лицом. Но это сейчас не радует. Лишь сильнее пугает.

Сажусь и сразу оглядываюсь, понимая, что находимся мы на каком-то складе. Совсем как тогда… В порту… И этот человек тоже где-то рядом… Только декорациями сейчас служат не коробки и ящики, а аккуратные горы мешков с мукой или какой-то подобной продукцией. Их белизна слепит глаза. Приходится моргать и прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться.

– Где Саша? – давлю шепотом, ощущая, как остро эти слова продирают горло. Аж слезы на глазах выступают, так больно. А еще тут дико холодно. Не только Машталер трясется. Я тоже. – Влада! – окликаю ее громче в попытках добиться реакции. Когда удается перехватить расфокусированный взгляд, повторяю вопрос: – Где Георгиев?

И тут она словно слетает с катушек. Заорав как бешеная, бросается на меня. Повалив на землю, дерет мне по лицу ногтями. С трудом перехватываю ее руки, но оттолкнуть от себя не хватает сил.

– Не смей со мной разговаривать, дрянь! – орет Машталер истерично. – Это ты, сука такая, виновата, что мы здесь! Ты во всем виновата!!! Я тебя ненавижу!!! Уничтожу тебя! Разорву на куски, шлюха!

Эти вопли поднимают во мне такую волну ярости, которая вырабатывает в моем теле беспрецедентную силу. Толкаю Владу и даю ей такую мощную оплеуху, что она заваливается набок и начинает скулить, как побитая собачонка.

Мой гнев в ту же секунду идет на убыль. Ничего не могу с собой поделать, но мне резко становится ее так жаль, что сжимается сердце.

Вдох-выдох… Несколько раз повторяю этот простой ритуал. Призываю себя успокоиться. Сейчас просто нельзя паниковать. В режиме выживания нужно мобилизовать все силы и попытаться думать трезво.

Подаюсь к Машталер и касаюсь ее плеча ладонью. Заставляю себя забыть о том, кто она такая, и относиться к ней просто как к человеку.

– Не плачь, – глажу по голове, осознавая, что она в любой момент может снова наброситься на меня. – Нельзя сейчас истерить. Нам нужно собраться и объединить силы. Слышишь меня? Влада?

– Мне холодно… – все, что она сообщает, не прекращая рыдать.

И я без колебаний снимаю с себя пальто, чтобы укутать в него Владу. Она с благодарностью вцепляется в ткань и заметно притихает.

– Я устала… – шепчет совсем тихо. – Мне очень страшно…

– Мне тоже, – отражаю я спокойно. – Но мы не имеем права паниковать. Давай встанем, пол очень холодный… – и этот холод проникает ледяными шпорами под кожу. – Пройдемся, – прошу Владу, как только она, не прекращая всхлипывать, поднимается на ноги. Помогаю нормально надеть пальто и веду ее между рядами мешков, как больную. Она опирается на меня всем весом и как непосильный груз тянет вниз. Кажется, у меня аж позвоночник скрипит, пока пытаюсь держать два наших тела, Влада ведь, будучи выше, тяжелее. – Полегче?

Задавая этот вопрос, прямо на нее не смотрю. Только периферийно, чтобы заметить, как она кивает и затихает.

– Папа приехал… И Игнатий Алексеевич… Они… Эти люди, угрожая оружием, велели всем войти в одно здание… Вроде как для переговоров, хотя изначально он говорил, что просто убьет всех… А нас утащили в другое строение… Мне страшно!! Я не хочу тут быть! Я не хочу умирать!!!

– Я тоже не хочу, поэтому нельзя паниковать, – напоминаю ей строго.

Осторожно оглядываюсь и понимаю, что помещение не такое большое, как мне изначально показалось.

Господи, что же делать?

Есть ли смысл дергать все встречающиеся нам двери? Понимаю, что нет. Очевидно, что мы заперты, ибо какой тогда в этом смысл? Но все равно упорно дергаю за ручки. Каждый раз нас постигает разочарование, и вскоре Влада снова начинает рыдать.

– Успокойся, – прошу ее со всем терпением, на которое только способна.

– Я не могу… Не могу… Вдруг они не договорятся? И что тогда??? – выдает высоким голосом, который вызывает звон в моих ушах и мурашки по коже. – Они придут и убьют нас??? – после этого дрожащего шепота принимается реально рыдать. – Я хочу на воздух… Хочу выбраться отсюда… Я здесь быть не должна!!

– А я должна, что ли? – прикрикиваю на нее. – Ты так легко заказывала мое убийство папочке! Как игрушку на праздник! А себя жалко, что ли?! С чего вдруг? Думаешь, ты какая-то особенная? Может, то, что ты здесь – это карма? Запомни на будущее! А сейчас замолчи!

– Ты, сука такая… – ревет, размазывая по лицу сопли. Я уже реально едва держу эту кобылу, а она даже не пытается ровно стоять. Еще и воняет, будто сутки пила. Как Георгиева не тошнит от нее? – Я его люблю с детства… Он всегда был моим… Папа обещал… Игнатий Алексеевич тоже… А ты, дрянь, появилась, и все-е-е-е… – голосит на весь склад. – Ты все испортила! Ты… Ты… Блядь… Я тебя ненавижу!!!

– Окей, – бормочу я, не стараясь перекрыть ее истерику. – Мне плевать. Так что заткнись и не расходуй силы, иначе… – Поднимая голову вверх, замечаю уходящую под самый потолок лестницу, а там – люк. Должно быть, на крышу. – Хм… Влада Машталер, я сказала заткнуться, иначе я тебя здесь брошу, ясно?!

– Нет! – кричит она, впиваясь в мою руку с такой силой, что я сама взвизгиваю. – Нет… Не бросай меня… Пожалуйста…

– Только если ты замолчишь, – строго выдвигаю те же требования. Когда она подчиняется, тем же серьезным тоном поясняю: – Смотри, тут есть лестница на крышу. Если нам удастся открыть люк, то мы, возможно, сможем там спуститься по внешней лестнице на землю или перейти на другое помещение. Я видела, они все связаны.

На самом деле в последнем я не уверена. Но так мне кажется, что над высоким забором было несколько огромных комплексов. Отдельным зданием это помещение быть не должно.

– Постой здесь у лестницы, – шепчу спешно, перекладывая ее руки со своего тела на металлическую перекладину. – Держись крепко. Мне некогда с тобой возиться. Стой хотя бы!

Дождавшись кивка, бросаюсь к пожарному щиту и срываю с крючков лом. Так же быстро, не давая себе ни минуты на колебания, поднимаюсь по длинной лестнице под крышу.

– Ты же не оставишь меня здесь? – сопровождает весь мой путь нытье Машталер.

– Не оставлю, – заверяю ее всего один раз.

Добравшись до люка, принимаюсь за сражение с навесным замком. Это, естественно, оказывается гораздо тяжелее, чем обычно описывают в книгах. Одной рукой мне приходится держаться, чтобы не свалиться, а другой – дергать и тянуть вниз. Но все мои попытки безуспешны. Влада снова голосит, я горю и потею от усилий, однако замок никак не поддается.

И тут… С улицы доносятся жуткая череда выстрелов и чьи-то крики. Я снова дергаюсь и чуть не сваливаюсь вниз. В последний момент цепляюсь вспотевшей ладонью за железную перекладину и, медленно переводя дыхание, слушаю вопли Машталер. Она, естественно, сходу начала визжать, распуская по помещению такое эхо, что у меня едва не лопаются барабанные перепонки.

«Господи… Саша… Вдруг стреляют в него?» ­– все, о чем я могу думать в этой какофонии звуков.

Внутренне я сама бьюсь в истерике. Просто захлебываюсь ужасом.

Боже мой… Только не Саша!

Боже мой… Не допусти!

Боже мой… Умоляю об одном, пусть он останется жив!

Понимаю, что на улицу сейчас нельзя выбираться. Но и тут оставаться опасно. Они могут прийти за нами в любую минуту. А там еще Саша… Как я могу прятаться здесь? Лучше умереть с ним!

Стою и сомневаюсь в разумности всех своих мыслей. И эти страшные секунды душевных метаний становятся самыми долгими в моей жизни, пока вопли Влады не обращаются в столь же громкие вибрирующие словесные выкрики.

– Пожар!! Пожар!!!

Оглушенная происходящим, я не сразу разбираю смысл. А когда, наконец, допираю, о чем она орет, и смотрю вниз, то вижу, как с дальней стороны помещения к нам тянется огонь.

Уровень страха в моем организме достигает той высоты, на которой у людей разрывается сердце. И возможно, это бы сейчас было спасением. Потому что ужас настолько велик, что я какое-то время не могу сделать вдох. Не то чтобы пошевелиться.

Дыши… Дыши… Дыши… Просто, черт возьми, дыши!

И пока я пытаюсь возобновить эту функцию, направляю взгляд под потолок, где должны находиться противопожарные датчики. И они там есть. Только вот ни один из них по какой-то причине не срабатывает!

– Поднимайся ко мне, – кричу я Владе, принимая решение.

– Я не могу!

– Должна, если не хочешь сгореть здесь заживо!

Больше на нее не смотрю. Все ее вопли игнорирую. Перехватывая лестницу иначе, сжимаю ее бедрами и, поддевая замок, дергаю лом обеими руками. Не знаю, что за высшие силы мне помогают, но в моем истощенном теле обнаруживаются нужные ньютоны, и механизм отщелкивается. По инерции подаюсь вместе с ним вниз – качаюсь на лестнице, ударяясь о боковую стену. Бедра и икры простреливает судорогами, но мне удается удержаться.

С мучительным рыком цепляюсь обратно за перекладины. Подтягиваюсь вверх и яростно бью ладонью по крышке. Она сразу же отлетает, впуская в помещение завывающий ветер и хлопья снега.

Смотрю вниз, чтобы убедиться, что Влада находится на лестнице. Но понимаю, что продвигается она критически медленно. Я вынуждена спуститься за ней и, прихватив ее одной рукой, помогать делать ей каждый долбаный шаг, в то время как в моем собственном теле уже, по всем ощущением, не остается ничего, кроме ноющей боли от изнурения.

– Давай… Давай же… – подгоняю, игнорируя ее рыдания.

– У меня жжет глаза… Я ничего не вижу…

– Закрой их и двигайся по наитию… Просто держись, мать твою, и поднимай свою задницу вверх! Иначе мы сейчас задохнемся, а позже наши останки сгорят! Хоронить нечего будет, слышишь?? Давай, говорю!

Каждую секунду этого подъема мне самой хочется сдаться. Кажется, что ничего более сложного никогда в жизни делать не доводилось. Двигаюсь на каком-то безумном упорстве и жду, что оно вот-вот иссякнет, и мы вдвоем полетим вниз. Так что когда мы все же добираемся вдвоем с Машталер до крыши и вываливаемся на ее заснеженное покрытие, триумф, который я испытываю, сравним с восхождением на Эверест.

Мы долго лежим, не замечая того, как влага и холод пропитывают одежду. Слушаем не прекращающиеся звуки выстрелов и, рыдая уже на пару, пытаемся отдышаться.

– Алекс – мой муж… Он всегда будет моим… – задвигает Машталер через какое-то время.

И я понимаю, что к ней вернулись силы. А ко мне ­– мои ревность, боль и ярость. Когда чувствую в себе силы, первое, что хочется сделать – это навалиться на проклятую Владу и задушить ее. Но ведь осознаю, что это никому не поможет, а лишь окончательно меня убьет.

– Пойдем, – командую грубо, прежде чем подняться.

Подходить к краю крыши не рискую. Издали заглядываю и понимаю, что узнать кого-то не получится. Происходящее напоминает реальную войну, будто мы находимся не в цивилизованном государстве, а на забытом богом клочке земли, где живут люди-дикари.

– Лестницы нет… Да и спускаться тут нельзя… – сообщаю подползшей ко мне на коленях Владе. – Вставай… – Помогаю ей подняться. – Пойдем по крыше на другой конец двора.

– Тут ведь скользко… Я упаду…

– Сними свои шпильки.

– Ха! Что ты предлагаешь? Идти босиком?

– Это надежнее. Минуса нет, не обморозишься.

Снимаю ботинки первой. Дождавшись, когда Машталер скинет туфли, хватаю ее за руку. Прижимаю к себе и буквально на буксире тяну вперед. Помимо этого притискиваю к груди нашу обувь, рассчитывая на то, что на краю сможем снова обуться.

«Саша… Саша… Держись… Живи… Только живи, пожалуйста…» – бомбит в моем сознании и множится в сердце, пока продвигаемся по зданию.

– Я больше не могу… Я замерзла и устала… Брось меня здесь… Слышишь? Я устала! – в ее крике больше нет силы. – Лучше умереть…

Ко всем моим страхам добавляется опасение, что она отключится, и мне придется ее реально тянуть. Нести, конечно же, не смогу.

– Держись… Не будь дурой… У тебя еще вся жизнь впереди… С твоим Алексом, – выдаю, закусывая от боли губы.

Так закусывая, что кровь свою пью.

Всхлипываю и постанываю, когда, оступаясь, падаем с Машталер на колени. Поднять ее снова на ноги оказывается непосильной задачей.

– Ну ты издеваешься? – хриплю я. – Влада… Черт тебя дери…

Ползем, лишь бы не лежать на месте. Точнее, конечно, я ползу и тяну ее. Щекой к щеке с этой стервой, деля на двоих этот чертов холодный воздух.

– Он любит тебя… – вырывается у нее в какой-то миг нашего пути вкупе с рыданиями.

Я замираю, прекращая все движения. Шумно вдыхая, смотрю исключительно перед собой на темное небо и далекие огни. Сердце совершает остановку, тянется куда-то вниз и, отстреливая обратно вверх, заставляет меня всхлипнуть и с дрожью толкнуть:

– Заткнись.

Однако она, как идиотка, повторяет снова и снова:

– Он любит тебя… Любит тебя…

Я понимаю, что это просто новый этап ее истерики. Но неужели я, черт возьми, должна сейчас выступать еще и как психотерапевт?! У меня самой внутри апокалипсис! Почему я должна спасать еще и ту, которая хотела меня убить и которая отняла у меня любимого?!

– Это уже неважно, – заверяю ее я. – Уже неважно!

– Нет, важно…

Скрипя зубами, веду взглядом по крыше. Вижу торчащую у одного из краев лестницу и понимаю, что нужно сходить. Иначе я ее придушу здесь. Ну, или просто отрубимся, и ночью, когда температура опустится ниже нуля, замерзнем насмерть.

– Вставай, – перебиваю бессвязный нескончаемый поток истерики. – Будем спускаться на землю… Тут почти тихо… Выстрелы далеко… Влада? – рычу зло, когда понимаю, что она не собирается мне помогать.

И в который раз за этот кошмарный вечер использую какой-то запредельный резерв собственных сил – встаю сама и поднимаю ее на ноги.

Только вот дальше…

Едва мы подбираемся к краю крыши, позади нас грохочут шаги. Вздрагивая, одновременно оборачиваемся. И тотчас застываем, когда понимаем, что бегущий на нас мужчина несется не на помощь. Машталер вскрикивает и со всем отчаянием прижимается ко мне. Я же от ужаса практически не шевелюсь. Машинально приобняв ее, таращусь во все глаза на приближающегося к нам человека, пока не замечаю, что его кто-то преследует.

Все происходит в считанные секунды.

– Стой, сука! – выкрикивает Георгиев.

Но этот безумец с жутким смехом несется дальше и, поддевая руку Влады, утаскивает ее за край крыши. Меня резко разворачивает, я пытаюсь удержать ладонь, которой она вцепилась в меня, но меня просто утягивает за ними.

Я вижу ее глаза… Вижу собравшийся в них адский страх.

Выстрел… Выстрел… И кто-то дергает меня в противоположную сторону. Наши с Владой ладони разъединяются. Я слышу ее крик и невольно вторю ему, пока не приземляюсь спиной на крышу. Один этот удар выбивает из легких воздух, а уж когда на меня следом валится Саша, кажется, что внутри что-то лопается, и удушье становится мучительным.

– Соня… – сипит он отрывисто.

Встречаю направленный на меня взгляд за мгновение до того, как видимость размыливают слезы. Сердце раздувается, заполняя все пространство под ребрами. И мне вдруг становится так тепло, так хорошо и так спокойно… Пока я не осознаю, что согревает меня льющаяся из груди Георгиева кровь.

Боже… Нет…

Нет же…

Нет… Нет… Нет…

Еще через мгновение я понимаю, что Саша роняет мне на плечо голову и обмякает.

Я обхватываю его широкие плечи руками, обнимаю, суетливо двигаю ладонями по спине... Никаких реакций в ответ.

– Нет… Не-е-е-е-т! – направляю в небо бессильный вопль боли, едва в легких появляется кислород.

Боже мой, нет… Нет…

Но… Реальность жестока.

Вот он… Настоящий поцелуй смерти, убивающий сразу двух человек.

– Бросай оружие и медленно опускайся на колени, иначе я буду стрелять! – звучит где-то рядом с нами голос Шатохина. – Ах ты тварь… Стреляю!

А дальше раздаются те самые хлопки, которые сегодня частят как фейерверки. Кто-то стонет и с грохотом валится. Но это уже не важно.

Ничего больше не важно.