Верь мне

37

Одно «прощай» с его стороны,

и наша общая вселенная оборвалась…

© Соня Богданова

Хемингуэй писал, что Париж – это праздник, который всегда с тобой. Трудно с ним не согласиться. Особенно сейчас, когда город украшен к Новому году. Уникальную атмосферу Франции дополняет рождественский шик. Да, именно шик, потому что конкурируют между собой такие модные дома как Диор, Шанель, Картье, Живанши, Пьер Бальмен и подобные им.

Я уж молчу про декор кондитерских, кафе и магазинов детских игрушек. Хотя нет, скажу все-таки. Это просто изобилие красоты!

Идешь по улицам современности, а кажется, будто гуляешь по страницам сказки. Трудно не проникнуться тем самым рождественским настроением. Люди ждут праздник. Я тоже. Только причины у меня совсем не радужные. Все, о чем я могу мечтать – чтобы поскорее закончился этот ужасный год и наступил новый.

Вдруг станет чуточку легче?

Вдруг…

А пока болит каждый день. Ночью – острее всего. Иногда даже дышать тяжело. Приходится вставать, заваривать чай и открывать очередную книгу, несмотря на то, что художественные произведения после свадьбы Георгиева снова стали для меня безвкусными. Но нужно же как-то коротать время.

И все же я не могу сказать, что чувствую себя одиноко. Все-таки есть Габриэль, есть Анжела Эдуардовна, есть любимое дело… Я стараюсь жить. Именно жить, а не плыть по течению. Поэтому, получив через Шатохина напутствие Георгиева исполнить свою мечту о кафе в Париже, сразу по приезде озадачилась поиском подходящего помещения. Подумала, что глупо отказываться от денег, которые он предложил на бизнес, и так или иначе жить здесь за его счет.

Какой смысл? Чтобы продемонстрировать характер? Разве это теперь важно?

Кроме того, судьба в этом деле благоволила ко мне, и я нашла просто идеальный вариант.

Мебель и вся необходимая техника сдавались вместе с кафе. Нам с Анжелой Эдуардовной оставалось лишь оформить все юридически, освежить ремонт, разработать оригинальное меню и найти пару рук в нашу маленькую команду.

– Ах, какой же все-таки Александр внимательный и заботливый! Прекраснейший человек! Мужчина с большой буквы! – не переставала петь Георгиеву оды моя добрая и несколько наивная соседка. – Как он, должно быть, любит тебя, Софи! Это же… Это невероятно! Он все для тебя сделал.

Я не спорю с ней. Обесценивать поступки людей не в моем характере. Саша действительно сделал для меня очень и очень много. Но факт остается фактом – он женился на другой. А еще… Он попрощался. И последнее страшнее всего. До сих пор озноб охватывает, стоит лишь вспомнить этот болезненный момент.

Одно «прощай» с его стороны, и наша общая вселенная оборвалась… Я не успела ничего ответить, не успела обнять его, не успела сказать, как он важен… Не успела нормально проститься!

А ведь, вполне возможно, мы никогда больше не встретимся.

Я должна была сказать… Должна… Я так много хотела сказать!

Но…

Только Даня позже слушал мою исповедь, вытирал мои слезы и принимал мои объятия. Он провел меня до стойки регистрации на рейс до Парижа. Он звонил мне после посадки. Он отправил ко мне Анжелу Эдуардовну и Габриэля. И он же приезжал к нам примерно раз в две-три недели, чтобы проведать и оценить ситуацию на месте.

Кроме него прилетал Полторацкий. И даже ненавистная стерва Людмила Владимировна, которая выбесила своим присутствием и меня, и Габриэля, и Анжелу Эдуардовну! То ее не там поселили, то не тем накормили, то не так ответили на вопрос… Королева, черт возьми! Принимай ее, как суперзвезду!

И только Саша ни разу не приехал, не позвонил, не написал ни слова… С каждым днем я все четче понимала, что его «прощай» – не пустой звук. Это решение, которое он не нарушит никогда.

«Ты же сама сказала ему, что больше с ним быть не сможешь… Господи, какая идиотка! Счастлива теперь?» – корила себя я.

Можно ведь было как-то не так категорично… Но что уж сейчас?

Прошло два месяца, а переживаний меньше не становилось.

И самой ужасной, буквально одуряющей меня мыслью было опасение, что с Сашей случится что-то по-настоящему страшное. Мне даже стали сниться кошмары, в которых я находила его то утопленным, то истекающим кровью, то повешенным… Каждый раз просыпалась от собственного крика. И больше уже не могла уснуть, даже после успокоительных капель Анжелы Эдуардовны.

Я маниакально сталкерила соцсети Георгиева. Но там за два месяца не появилось ни одной новой заметки. А вот у Влады регулярно обновлялись публикации и сторис. И каждый раз, когда в них мелькал Саша, мое сердце останавливалось, разрывалось и, исцеляясь, начинало безумно колотиться.

Я и радовалась возможности хоть как-то его увидеть, и вместе с тем умирала от боли, что он с ней.

– Вот это пирожное попробуйте, – подзываю Анжелу Эдуардовну, полностью игнорируя явившуюся вновь Людмилу Владимировну. Подхватила, понимаете ли, Габриэля и расселась в кресле у окна, как самая важная персона на моей кухне! – Песочный коржик, карамель, пралине и белый шоколад, – комментирую, пока старушка жует, прикрывая от удовольствия глаза. – А теперь вот это красненькое, – подсовываю ей второе пирожное. – Бисквит, маскарпоне, вишневый джем, меренга и глазурь.

– Потрясающе! – нахваливает Анжела Эдуардовна. – Воздушная текстура, нежнейший сливочный вкус и чумовая вишневая кислинка! Очень тонко, Софи!

– Правда? – радуюсь, отстраненно отмечая, что Георгиева зачем-то меня в этот момент фотографирует. – Эти десерты для нашего праздничного меню, – делюсь со старушкой. – Теперь вот это зеленое возьмите. Оно похоже на красное, только тут основной вкус – киви. А у желтенького – лимон.

Не успеваю договорить, как моя сердобольная соседка, а теперь уже и компаньонка, выкладывает несколько пирожных на чистую тарелку и относит их Сашиной маме.

– Людочка, попробуйте и вы эту красоту. Пирожные просто божественны! Наша София такая умница!

Ну, конечно! Я ведь не стала рассказывать, что за сука Сашина мать! И Анжела Эдуардовна решила судить эту мразину по сыну.

«Хорошего же человека воспитала… И вот к нам приезжает… Проведывает… К ней просто нужен особый подход…» – вспоминаю я выводы, которые старушка сделала после прошлой встречи.

– Спасибо, Анжела, – жеманничает Людмила Владимировна, выдавая какую-то кривулю за улыбку. – Я сладкое не ем. Берегу фигуру.

– Ой, Боже… – не сдержавшись, фыркаю я. Не собиралась ведь вмешиваться! Вообще с ней в этот раз говорить не хотела. Но в один момент поперло какое-то негодование… Не остановить. – Поверьте, дорогая мама, вас уже ничего не испортит! Даже большой живот, – чтобы скрыть свое ехидство от впечатлительной старушки, улыбаюсь. Георгиева поджимает губы, прищуривается и надменно игнорирует мой выпад. – Ой, ну, ешьте вы уже, на здоровье, мама! Ну, пожалуйста! – подбегаю к ней с чайником, чтобы подлить в чашку кипятка. – Не обижайте меня!

При виде вытянувшегося лица несостоявшейся свекрухи с трудом сдерживаю смех.

– Что за колхозные замашки? Какая я тебе мама? – резко отчитывает меня, багровея при этом от возмущения так сильно, что я на мгновение даже волнуюсь за ее здоровье. Вот прям очередное примечание, что родство со мной для нее смерти подобно. – Должна напомнить, Сонечка, что мой единственный сын женился на другой, – жестоко втыкает эту шпильку прямо мне в сердце.

Я сжимаю зубы, перевожу взгляд и снова выдаю улыбку.

– Сын женился на другой, а вы ездите ко мне, – высекаю, не меняя своего «колхозного» тона. Хотя чувствительная мышца продолжает сбоить. Как бы мне раньше Георгиевой приступ не поймать! – Так что, мама, – подытоживаю. И чеканю, усиливая акцент: – Ма-ма! – махнув ей перед носом салфеткой, обеспокоенно сбиваю жар. Все-таки ничей инсульт или инфаркт нам тут не нужен. – И не спорьте, мама. Пора бы уже попроще вам стать. Давно не чужие.

Кажется, она готова выплеснуть мне в лицо свой чай. Стискивает чашку с такой силой, что костяшки белеют. И взглядом меня препарирует, как лягушку. Но я смотрю на нее не менее воинственно. Дескать, давай, попробуй это сделать, и я тебя…

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Анжела Эдуардовна не напомнила нам о своем нежном присутствии.

– От одного пирожного плохо точно не будет, – врезается мне в мозг мягкий голос старушки.

У мамы Люды дергается один глаз, затем – второй. Я же упорно, не моргая, смотрю на нее, будто, разорви я зрительный контакт, битва будет проиграна. И-и-и… Она уводит свой взгляд первой!

Может, это и ерунда. Глупое ребячество. Но я чувствую себя победителем.

– Хорошо, – цедит Георгиева, обращаясь к Анжеле Эдуардовне. – Одно попробую.

Ох, тут мне очень хочется загнуть что-нибудь про яд, которым я бы постаралась приправить ее порцию, если бы знала, что она рискнет есть мои кондитерские шедевры. Но… В какой-то момент я просто так же резко, как и завелась, сдуваюсь. Молча отворачиваюсь от нее и никак не реагирую, даже когда она пару секунд спустя выдает свою бесячую рецензию.

– Неплохо.

Неплохо? Да я уверена, что она в жизни ничего вкуснее не пробовала! Дегустатор, Боже мой… Гнусная критиканша! А съедает, между прочим, целых три пирожных!

Но самая странная сцена у нас разыгрывается в конце рабочего дня, когда в кафе появляется Гаспар – молодой парень, приглашающий меня периодически побродить по Парижу. Не то чтобы я к нему хоть сколько-нибудь успела прикипеть, но я коммуникабельный человек. И кроме того, что нуждаюсь в общении, когда хожу с ним, мне не так больно оказываться в тех местах, в которых я была когда-то с Сашей.

– Что значит, вы идете гулять? – выкатывает Георгиева глаза, пока я переодеваюсь. – Как это понимать вообще??? Что происходит? Мой сын там из-за тебя…

– Ваш сын! – резко перебиваю ее я, не успев натянуть джинсы. Так с голой задницей и застываю. – Ваш сын, как вы недавно сами отметили, женился на другой.

– Только из-за тебя!

– А может, из-за вас?!

– София!

– Знаете что… – выдыхаю дрожащим тоном. Все ведь трещит в груди. – Не смейте на меня нападать! Гаспар – всего лишь мой друг. Ничего дурного, хоть это и не ваше дело, мама, мы не делаем!

– Это совершенно неважно, – отсекает строго, словно она реально моя, Господи боже мой, мать! – Сама со стороны посмотри, как это выглядит?? А? Саша там жизнью рискует! Я из-за тебя пол-Европы пересекаю! А ты с каким-то картавым гулять идешь! Ну? Как выглядит? Нормально это?

После ее слов… Вовсе ненормально.

И меня, естественно, злит навязываемое ею чувство вины! Ведь я действительно ничего плохого не делаю. Просто пытаюсь убивать лишнее время, чтобы страшные мысли не сидели в сознании круглосуточно.

– Какая вы душная, мама! – выпаливаю в сердцах. – Видеть вас здесь – наказание! Сущий ад!

– Угу, угу… – скрещивая руки на груди, откидывает голову и деланно смеется. – Ведешь себя как маленький обиженный ребенок, София.

– Вот и хорошо! Быть ребенком всяко лучше, чем быть стервой, способной этого самого ребенка убить!

На это Людмила Владимировна закатывает глаза и, встряхивая волосами, пафосно декламирует:

– Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

– Сами вы вон, мама! – толкаю я. И уточняю: – Отсюда.

Жаль, она не принимает близко к сердцу. Пока я продолжаю раздраженно одеваться, заявляет:

– Я поговорю с этим Гаспаром. И объясню, что до выяснения всех обстоятельств, пока мой сын не появится в Париже лично, и между вами не будет поставлена жирная точка, ты с ним никуда больше ходить не будешь.

– Что? – восклицаю я, ошарашенная ее наглостью. – Не делайте мне нервы, мама!

– Угу, угу, – строго трясет перед моим лицом пальцем. – Это ты не делай мне нервы, деточка.

– Господи… – бессильно взбиваю руками воздух. – Да просто исчезните вы уже!

– Не раньше, чем решу вопрос. Ибо я не позволю, чтобы в критический момент моего сына отвлекли и расстроили твои похождения.

– Вы безумная! – заявляю я, не церемонясь. – Ему все равно!

Анжела Эдуардовна мне показывала переписку. Саша дал добро на мои встречи с Гаспаром. Проверил его и дал добро!

– Я безумная, – подтверждает Людмила Владимировна, даже глазом не моргнув. – А ты, София, бестолковая.

– Да идите вы к черту! – кричу я.

И она уходит… Только, увы, не к черту. Уходит, чтобы сказать Гаспару, будто я несвободна, и чтобы он никаких интересов на мой счет не грел. Даже близко чтобы не приближался, иначе случится какой-то там апокалипсис.

Я не пытаюсь ее остановить только потому, что мне на самом деле все равно, как воспринимает эту информацию Гаспар. В какой-то степени я испытываю облегчение. Она сделала за меня грязную работу – отшила парня, который определенно стал рассчитывать на что-то большее, чем дружба.

Но маме Люде я, конечно, в этом не признаюсь. Напротив, всячески демонстрирую свое негодование ее поведением. Игнорирую до самой ночи, даже когда она обращается ко мне по имени. А потом и вовсе подхватываю Габриэля на руки и оставляю их с Анжелой Эдуардовной на кухне вдвоем. Запираюсь в своей комнате, включаю ноут и принимаюсь за доработку праздничного меню.

Минут через десять на мой телефон приходит сообщение от неизвестного контакта.

User023695: Доброй ночи, София.

Соня Солнышко: Кто это?

User023695: Тайный доброжелатель.

После этого ответа меня пробирает какая-то странная и необъяснимая жуть. Понимаю, что общаться с этим человеком мне не стоит. Поэтому ничего ему не отвечаю.

Заблокировав телефон, перевожу дыхание и пытаюсь вернуться в работу. Но через какое-то время мобильный снова вибрирует. И новое входящее я никак не могу игнорировать.

User023695: Не бойся. Ты можешь мне доверять. Я пытаюсь помочь. Нужно, чтобы ты предупредила своего парня об опасности, которая ждет его… В одном месте. Скоро.

Господи… Боже мой… Боже!!!

User023695: София?

User023695: Ты готова узнать подробности?