Верь мне

56

Я влюблен в тебя как пацан.

© Александр Георгиев

Под конец января отца, наконец, закрывают. Команды Градского и Полторацкого не зря свой хлеб едят – по совокупности приговоров что ему, что Машталеру, выписывают путевки на пожизненное.

Мама после всех проверок оставляет должность прокурора и спокойно выходит на пенсию.

А уже с середины февраля наша пятерка официально становится самой могущественной коллаборацией в городе. Не только потому, что победой «V STARS» завершается аукцион по принадлежавшему когда-то Машталерам «Южному региону». С подачи Титова мы вкладываемся и открываем еще несколько крупных перерабатывающих производств, которые в дальнейшем будут оказывать влияние не только на внутреннюю экономику юга, но и на ВВП государства.

– Почему в названии вашей финансовой группы, как вы ее сами называете, значится римская цифра пять? Кто из семи акционеров остается в тени? – слышим мы на нашей первой пресс-конференции.

– Можно я отвечу, – на самом деле эта фраза звучит риторически. Титов просто обозначает свое намерение принять этот вопрос. Он не торопится. С ухмылкой смотрит на свой микрофон, и только пару секунд спустя – в зал. – Пять, потому что мы с Артемом Владимировичем, – выдерживает небольшую паузу, во время которой пересекается с сидящим справа от него отцом Чары взглядами, – вошли в состав этой группы для того, чтобы создать финансовую мощь, в которой нуждалось молодое поколение. Можно назвать это поддержкой и отцовским усилением. Хоть среди этих парней и нет моих детей. Все вы знаете, что лично я родил и воспитал только одного человека – потрясающую женщину, чудесную мать и политического деятеля, которого боится сам черт, – нахваливает Адам Терентьевич как бы между делом со своими обыкновенными дьявольски харизматичными ухмылками и подмигиваниями. – Я чту закон, Бога и справедливость. А следовательно, и всех людей, которые борются за порядок в нашем городе. Конкретно в Александре Георгиеве, который и являлся на момент моего входа в финансовую группу основным двигателем перемен, я увидел того, кого не ожидал увидеть никогда, – и снова Титов притормаживает со своей речью. В этот раз, чтобы направить взгляд на меня. Не хочу это признавать, но должен: прежде чем он дает уточняющие пояснения, по спине озноб проходит. – Я увидел себя. В общем, – дальше в зал смотрит, – ментально во мне вся эта ситуация откликнулась. Я стар, ленив и адски черств, – в очередной раз веселит публику своими полушутливыми изречениями и соответствующей мимикой. – Давно не претендую на лавры. Все свои амбиции реализовал, всех побед достиг, все вершины покорил… Но тут я вдруг, мало того, что увидел большие перспективы для города, который люблю… Я резко взбодрился на свои, Господь не даст соврать, двадцать! – пробивая кулаком воздух, вызывает новые смешки среди однозначно очарованных им журналистов. – И кроме того… – в один миг Адам Терентьевич, открыто глядя в зал, становится серьезным. – Меня тронуло. Задело за живое, – признается чрезвычайно искренне. – А такое случается очень и очень редко, – уверенно расписывает в полной, если не сказать, мать ее, гробовой тишине. – Подводя итоги, хочу выразить нашу с Артемом Владимирович общую мысль: мы вписались в это дело не ради денег и славы. В управлении участвуем по минимуму, только если видим в том необходимость. И, наконец, отвечая на ваш вопрос… Зачем портить название цифрой, которая не имеет полноценной важности?

В конференц-зале слышатся вздохи и перешептывания, но долго не звучит ни один официальный вопрос. В этой глухой тишине я неспешно поднимаю стакан с водой, делаю глоток, расстегиваю пиджак, веду плечами назад и, поймав мимоходом какую-то идиотскую мину на лице Фильфиневича, откидываюсь на спинку кресла. Следующие секунды с каменным лицом наблюдаю за тем, что, блядь, так забавляет сейчас Филю – Тоха под столом на неформальном, но не менее международном языке жестов показывает какую-то пошляцкую хуйню.

Филя прикрывает низ покрасневшего лица ладонью, Бойка шумно втягивает носом воздух и в целях не заржать вытягивает губы клювом, Чара сначала смеряет компашку осуждением, а потом ухмыляется и дополняет «диалог» такими же развратными движениями.

– Миллиардеры, блядь, – тихо выдыхаю я и закатываю глаза за секунду до того, как батя Чаруш, повернув к нам голову, всех разом одним, мать вашу, суровым взглядом успокаивает. Это уже меня заставляет хмыкнуть и качнуть головой. – Да-а… – тяну так же тихо. – Ничего не меняется.

В этот же момент зал «проглатывает» сказанное Титовым и включается обратно в работу. Одна из довольно-таки известных корреспонденток популярного национального канала встает и обращается с вопросом конкретно ко мне.

– Александр Игнатьевич, что вы почувствовали, проснувшись однажды утром двадцатитрехлетним властелином целого южного региона страны? – толкает с рьяной патетичностью.

Я, конечно, не Титов.

Не то что заигрывать с миром не люблю… По правде, оказавшись участником этой нелепой сцены, не удосуживаюсь даже улыбнуться.

– Не помню, чтобы я хоть раз думал о подобном по утрам, – отвечаю сухо, с очевидным пренебрежением к созданной не вовлеченным во всю эту кухню человеком картинке.

– Вы крайне скромны, – брякает репортер мне в ответ.

Четверо из «V STARS» это заключение полируют смешками.

Я сжимаю челюсти, вдыхаю и сдержанно отражаю:

– На самом деле я далек от скромности. Просто власть – это то, что меня реально никогда не привлекало.

– А что вас привлекает? – вцепляется в сказанное мной, как акула, учуявшая кровь. – Ни для кого не секрет, что сейчас идет грандиозная подготовка к вашей свадьбе, с венчанием, замком и прочим. А ведь со смерти вашей первой жены прошло всего пять месяцев. Что вы можете на это сказать? Как прокомментируете?

Я не позволяю себе ни секунды промедления. Не желаю, чтобы присутствующие додумывали, что вопросы, явно вышедшие за ранее согласованные рамки, меня хоть как-нибудь задели.

– Могу сказать, что вы плохо делаете свою работу, потому как не осведомлены относительно главных фактов той темы, в которую сейчас пытаетесь сунуться, – выговариваю я с ледяным спокойствием. Равнодушно наблюдаю за тем, как вспыхивает лицо журналистки. И только потом открываю для нее то, что для других давно является очевидным: – Мой первый брак был фиктивным.

– То есть, если бы ваша жена не погибла… – пытается мямлить.

– К судебным делам, как моего отца, так и Владимира Машталера, прикреплялись копии брачного договора, который был гениально составлен не просто силами отдела юристов, но и при содействии органов прокураторы, с которыми я тогда сотрудничал, – внушительно перебиваю я. Задерживая на девице тяжелый взгляд, дальше в пух и прах разношу: – По вынесению приговора этот брачный контракт появился в общем доступе в сети. Если бы вы удосужились отгуглить тему, которая ваше руководство или вас лично так интересует, вы бы обнаружили его в первых строчках выдачи. Суть не в том, что Влада Машталер погибла. Наш брак так и так был бы аннулирован.

– Хм… А Влада Машталер знала, что этот союз будет фиктивным?

Смотрю на нее, как на дуру.

– Влада Машталер подписывала контракт. С юристами своего отца.

– Ясно. Спасибо.

– Разбираться надо, прежде чем задавать нелепые вопросы, – добиваю жестко в конце.

Корреспондент краснеет и, выдав какие-то извинения, опускается на стул. Больше со своего места она не поднимается. Остаток конференции проходит более чем скучно.

После обеда, который мы с парнями, несмотря на белые воротнички, разделяем в закрытом зале, как те еще придурки, я понимаю, что чувствую себя хреново – голова болит, жжет глаза, ломит тело. Но я, конечно же, все равно возвращаюсь в офис. Дел по горло, которое, к слову, тоже, блядь, дерет нещадно.

Сонечка Солнышко: Ты точно поел? Домой не приедешь?

Со стоном прикрываю веки.

Александр Георгиев: Пообедал с пацанами, как и договаривались. Раньше восьми не жди. Зашиваюсь.

Сонечка Солнышко: Буду ждать к семи. Не позже. Ты и так много работаешь.

Александр Георгиев: Ок.

Сонечка Солнышко: На шопинг сегодня с Лией случайно забрели. Сейчас, когда только мы с ней бездетные остались, надо как-то поддерживать друг друга:))

У меня перехватывает дыхание, и сердце совершает конкретную такую остановку. Чуть не забываю, сука, выжать педаль тормоза на паркинге.

Александр Георгиев: Что это значит?

Пока жду ответа, нервно постукиваю пальцем по экрану мобильного.

Сонечка Солнышко: Да ничего)) Шучу! Просто сейчас к кому не пойдешь в гости – Чарушиным, Бойко или Шатохиным – разговоры как не про срыгивание, так про какашки))) Это невыносимо!

Морщусь, но смеюсь, потому что представляю лицо Сони, пока она это пишет.

Сонечка Солнышко: Я белье новое купила. И пару платьев. Теплеет, хочется быть особенно красивой.

Александр Георгиев: Показывай, пока я в тачке.

Член моментально твердеет, несмотря на то, что чувствую я себя, мать вашу, все хуже.

Сонечка Солнышко: Вечером) Будет тебе сюрприз.

Александр Георгиев: Я буду лететь к тебе, как дурной!

Сонечка Солнышко: Знаю.

Но в действительности ближе к семи я с трудом волочу ноги. Пока поднимаюсь в лифте, кажется, что башку тупо разорвет. Прислоняюсь к холодному зеркалу и со стоном закрываю глаза. Подкрадывается тошнота. Тут еще я какого-то хрена вспоминаю про детские какахи, о которых реально сейчас говорят все мои друзья, и меня едва не выворачивает наизнанку.

«Может, и хорошо, что Соня не хочет детей…» – мелькает в черепной коробке слишком размыто, чтобы еще как-то эту мысль раскручивать.

Наконец, створки лифта распахиваются, и я оказываюсь на нашем с Соней этаже. Прежде чем войти в квартиру, заставляю свое сморщенное от боли лицо разгладиться. Намереваюсь не только скрывать свое хреновое самочувствие, но и провести вечер так, как планировали – ужин, свечи, глубокая прожарка Солнышка.

«Хочу минет», – проносится в моей запревшей голове.

Однако озвучить свои желания я не успеваю. Едва с Соней встречаемся губами, она вздрагивает и отстраняется. Тихо матерюсь, пока она встревоженно инспектирует ладонью мой лоб.

– Боже, Саша! Ты с ума сошел? Ты же весь горишь!

И начинается… Термометр, причитания, охи­-вздохи – и вовсе не те, которые я весь, сука, день ждал.

– Тридцать девять и семь, Саш! Только не говори, что ты не чувствуешь, что у тебя такая высокая температура!

– Одно могу сказать точно: сейчас, когда ты на меня нападаешь, я, блядь, чувствую себя так, словно я где-то в суде. Так что, давай, как-то тише, Сонь. Ок? Мне вообще норм.

Она цокает языком и, маякнув мне термометром, смеется.

– Расскажешь!

Я разворачиваюсь и молча иду в ванную. Пока принимаю душ, Солнышко меня не трогает. Но стоит показаться наружу, указывает мне на бульон, который я, между прочим, ненавижу пить из чашки, стакан воды и горсть разноцветных таблеток.

– Я вообще-то ехал домой пораньше ради секса, – толкаю на эмоциях грубовато.

– Какой секс, Саша? Ты еле живой!

У меня, и правда, от ее смеха чуть не взрывается голова. Но я, конечно же, никогда в этом не признаюсь.

– Я, блядь, пиздец какой живой.

– Саша… Я же волнуюсь за тебя… – выдыхает, круто меняя тон. И тем самым, как обычно и бывает, резко опрокидывает меня на лопатки. – Пожалуйста, выпей бульон и таблетки.

Я, конечно, силюсь держаться. По пути к столу строю убийственную рожу, но, сука, выполняю по итогу все требования.

– Хочу тебя, Соня-лав… Твою орхидею… Твой рот… Трахать… Трахать тебя, моя маленькая… Моя… Я влюблен в тебя как пацан, – последнее, что я задвигаю, когда оказываемся вдвоем в постели.

Скольжу рукой Солнышку в трусы и, мать вашу, отрубаюсь.

Просыпаюсь среди ночи от того, что мне адски жарко. Весь мокрый, к груди что-то липнет. Сначала решаю, что это Сонины волосы, но через пару мутных секунд улавливаю вибрирующее урчание.

Резко распахиваю глаза, чтобы получить подтверждение своим догадкам – между нами с Солнышком лежит ее чертов кот. И ладно бы… Можно бы было предположить, что он достиг уровня бессмертного, в попытке отделить от меня Соню. Так нет же! Эта пушистая тварь лежит практически у меня на груди.

Охренев от такого поворота, какое-то время оторопело таращусь в подсвеченный синим зеркальный потолок.

– Соня?.. Сонь?.. – зову ее.

Черт знает, почему боюсь пошевелиться.

– Мм-м… – мычит Солнышко во сне. А потом, пошевелившись, спешно подхватывается. – Что такое? Температура опять поднялась? – выдыхает с дрожью. Ладонь тут же к моему мокром лбу прижимается, обеспокоенный взгляд бегает по лицу. – Холодный, – заключает. И, наконец, замечает своего рыжего демона. – Ой… А ты что здесь делаешь? Тоже за нашего Сашку волнуешься?

– Как же… – ворчу я.

Спихнув монстра, поднимаюсь.

Однако, когда я после быстрого душа возвращаюсь в перестеленную Соней сухую постель, наглая морда тоже запрыгивает и, едва я закрываю глаза, снова прокрадывается мне на грудь.

– Какого, блядь, хрена?.. – цежу сквозь зубы приглушенно.

– Не прогоняй его, – просит Солнышко тем самым тоном, после которого я не могу ей отказать. – Кажется, у нас долгожданное перемирие, – последнее шепотом, прям голосом Дроздова, в стиле «не будем им мешать».

– Да он, сука, просто ждет, когда я сдохну.

– Не выдумывай. Спи.

– Ты прикалываешься? Я с ним не усну.

– Люди с детьми засыпают, а тебе кот мешает. Он такой маленький, и вообще почти к тебе не прикасается.

Еще как прикасается. Мохнатая грелка.

Только вот первая часть предложения возвращает меня к тому состоянию, в котором мое гипертрофированное мужское начало стремится сделать любимой женщине ребенка.

Наверное, есть ситуации, в которых я, блядь, обязан быть паинькой. И чертов кот – мое первое испытание на прочность. С такими мыслями я и проваливаюсь снова в сон.

– Сашик… – выдыхает мне в ухо Соня.

Я моргаю и понимаю, что в спальне светло. Потянувшись, переворачиваюсь на спину и прижимаю Солнышко к себе. Она издает какой-то сдавленный звук, а следом за ним я слышу ее смех.

– Вставай, родной… Нужно принять лекарства.

– Нафиг. Давай лучше устроим день секса.

– Кроме того, – выдает с интригой в голосе. – К нам едет твоя мама.

Несмотря на то, что мы возобновили отношения, как-то так получилось, что она по-прежнему больше общается с Соней. Очевидно, потому что со мной сейчас трудно договориться. А вот с Солнышком… Блядь.

– Какого черта? Почему ты не сказала ей, что нас нет дома?

– Не будь таким, – отчитывая, легонько трескает меня по лбу. – Мама волнуется. Звонила раз пять. Интересовалась, – на этом слове делает акцент, – когда мы можем с ней увидеться. Представляешь? Нужно же теперь показать, что мы ценим ее долгожданное принятие нашего личного пространства.

Я тихо ругаюсь, комментируя прошлые выходки матери. Соня же только смеется. У меня все еще кружится голова, когда я, совершая переворот, наваливаюсь на нее, чтобы поцеловать.

Но, когда Солнышко счастливо замечает: «Ты за ночь совсем выздоровел!» – не разубеждаю ее.

– У меня на тебя большие планы, как только мама уйдет.

– Ах… Я чувствую. Большие. Без всякого преувеличения, Санечка.