Верь мне

20

Я много всего хочу .

© Александр Георгиев

Помимо своих вещей, сложенных аккуратно на самой верхней полке в Сонином шкафу, нахожу два комплекта самого, мать вашу, сасного женского белья.

– Ох, ни хуя себе… – выдыхаю и присвистываю.

Опавший, но все еще переполненный кровью член тотчас снова устремляется вверх. С полным мочевым это, сука, особое удовольствие.

Медленно втягивая воздух, неспешно подавляю врубившуюся, как порнофильм, сексуальную фантазию. Но блядское кружево прятать духу не хватает. С определенным намерением бросаю один комплект на кровать.

«Дело не в любви… И не в тоске… Я просто хочу тебя…»

Ну да, пусть рассказывает. Будто я не знаю, что в нашем случае трахать «без каких-либо тормозов» хочется одного конкретного человека. И все мысли, даже в подсознании, только о нем.

Грудак натужно раздувает, когда вспоминаю свою собственную воспалившуюся пацанскую привычку гонять лысого по паре раз на дню. Порно-Соня живет в каждой клетке моего извращенного организма. Каким бы суровым мамонтом себя сейчас не чувствовал, я не могу не мечтать о ней, загоняя себя в адские минусы.

Сдергиваю с полки спортивные штаны. Встряхивая их, с самодовольной ухмылкой отмечаю, что Соня срезала все бирки и этикетки.

Не ждала и не скучала, ага.

Натягиваю треники и, игнорируя стойкое напряжение в члене, выхожу из спальни.

Пересекая гостиную, яростным взглядом пригвождаю вскочившее с дивана мохнатое чудовище.

– Угомони свои таланты, кот. Замри, блядь, на месте. Еще одно движение, и я организую тебе прогулку на помойку, – предупреждаю приглушенно. В ванной шумит вода, и все же я проявляю отличительную предусмотрительность, зная, что любое кривое слово в адрес этого гребаного зверя Соня воспринимает как личное оскорбление. – Ладно, кот, – цежу реально сквозь зубы. Не идиот же, секу, что эта наглая тварь понимает все не хуже человека. – Уясни, что я являюсь для нее первым. Главным. Не ты, короче. Тебя здесь вообще быть не должно. Но, если ты попустишься, я согласен терпеть твое наличие в этой квартире.

Мохнатый моим предложением, походу, не впечатляется. Распушив шерсть как иголки, воображает себя, очевидно, минимум львом. Бестолковая рыжая щетка, блядь. Медленно крадется ко мне и уже ожидаемо набрасывается. Едва успев отразить долбаную атаку, сжимаю вездесущие лапы и притискиваю дикобраза к груди.

– Ты, блядь, здоровый? – шепчу сбивчиво. – Попиздуешь сейчас… – толкаю зло, но вынужденно себя одергиваю.

Тягостно вздохнув, несу буйного на кухню. Бросаю у миски и, вспомнив, что делала Соня, даю ему, сука, жрать. Брезгливо вытряхиваю содержимое пакета и следующие минут пять тупо наблюдаю, как гордого ломает. В конце концов, смертельная ненависть не мешает ему с какой-то абсолютно лютой жадностью наброситься на корм.

Подкуривая, молча наблюдаю за проявлением этого бешенства.

Сука… Что за чудо?

Вода в ванной никак не стихает, а мой мочевой уже, блядь, прямо-таки настойчиво сигналит о необходимости опорожнения.

Что там можно так долго делать?

Чудовище заканчивает с едой. Хищно облизнувшись, бросает на меня полный презрения взгляд и, вот неожиданность, неторопливо сваливает из кухни.

Я же давлю окурок и направляюсь в сторону ванной. Нажимаю на ручку в тот самый момент, когда стихает вода. Дверь, к моему удивлению, поддается, и я без раздумий вхожу.

Соня взвизгивает. Прикрывая мокрое тело полотенцем, начинает звенящим тоном меня отчитывать.

– Что, по-твоему, ты делаешь, а? Разве непонятно, что здесь занято?

– Мне нужно в туалет, – отражаю довольно-таки сдержанно.

В этот момент яростно сокрушаюсь несовершенству чертового мужского организма. Тупой отросток у меня между ног игнорирует критическую потребность к опорожнению мочевого пузыря и начинает подрываться на поебать. Стоило только увидеть Богданову.

«Уймись, блядь…» – рычу я мысленно.

Под Сонины шокированные взгляды направляюсь прямиком к унитазу, оттягиваю резинку штанов и выпускаю на волю тяжелый член.

Прицелившись, пытаюсь расслабить мочеиспускательный канал.

«Зачем нам эта пустая трата времени? Спроси лучше, что твоя зазноба думает про золотой дождь!» – подбивает эта неадекватная тварь.

«Нет… Нет, блядь… Только не вставай… Сука, не вставай!» – приказываю испорченной скотине.

И, наконец, с облегченным вздохом начинаю медленно сливать жидкость.

– Ты, блин, нормальный?.. – задыхается где-то на периферии Соня. – Георгиев? У тебя, черт возьми, напрочь кукуха уплыла?

– Закрой рот, Сонь… – почти стону я, изо всех сил убеждая себя в ее отсутствии.

– Нет-нет-нет… Не делай этого при мне!

– Я уже делаю… – шиплю очевидное. – Просто, блядь, не мешай...

– Георгиев!

– Сука, Сонь… Серьезно… – каждое чертово слово с трудом дается. – Если не хочешь, чтобы я обоссал всю ванную, заткнись…

– Я отказываюсь на это смотреть!

– Так не смотри! – гаркаю, на мгновение обрывая струю.

В ответ раздается чрезвычайно громкий удар закрываемой в гневе двери. Я выдыхаю и, наконец, заканчиваю процесс.

Еще минут десять провожу в ванной, чтобы принять душ. Хотя дело по сути бесполезное: на озверевший член даже ледяная вода слабо действует. Чувствую себя реально психически больным.

Я не знаю, чего от нее ждать сейчас. Готов, вероятно, ко всему. И все же теряюсь, когда вхожу в спальню и обнаруживаю ее в том самом красном кружевном комплекте. Вроде не совсем безмозглый неандерталец, а реагирую сразу. Закладывая руки в карманы свободных треников, сжимаю их там в кулаки, чтобы натянуть ткань, но член все равно первенство берет. Выступает, блядь, как гора. Соня прослеживает взглядом и, распахивая губы, шумно втягивает воздух.

По моему напряженному и раскаленному телу дико колючая дрожь проносится. Мышцы живота каменеют. Дыхание стопорится. Сердце высокими ударными нотами срывается.

– Ты покормил Габриэля.

Это не вопрос. Констатация факта.

А мне отчего-то так зашкварно стыдно становится, что ничего разумного в голову не приплывает.

– Он волочился за мной, – привираю механическим голосом. – Я решил, что голодный.

– Да… Спасибо, – благодарит неожиданно, пока я заторможенно моргаю. – Откроешь вино, Саш?

То ли реально крайне тихо шелестит, то ли я из-за своего барахлящего организма воспринимаю с трудом.

– Куда еще вино, Сонь? Лишнее, – хриплю авторитетно.

В последнее время в принципе стараюсь не бухать. Стремно разбудить то, что спит в глубинах нутра. И без того эмоций до хренища.

– Меня трясет, – сообщает Богданова прямо. – Хочу согреться и расслабиться.

– Эффект может быть обратным.

В ее глазах вспыхивает сомнение. Вспыхивает и гаснет.

– Проверим… Раньше хорошо работало…

Знаю, что вспоминает. Наш первый раз, когда намеренно опоил ее шампанским и ликером, чтобы поплыла и отпустила все свои страхи.

Прочистив горло, без слов иду к письменному столу. Так же молча срываю этикетки, закручиваю штопор, выдергиваю пробку и разливаю вино по бокалам.

Соня стесняется. Вижу, как нестерпимо ей хочется прикрыться. Она и раньше порывалась так делать, когда раздевал. Но сейчас ее волнение чувствуется особенно сильно.

Прикладывается к вину, едва я вручаю ей бокал. Громко сглатывая, застывает на моем лице каким-то чересчур назойливым взглядом. Я и рад тем ярким эмоциям, которые она выплескивает, но вместе с тем принимать их невыносимо тяжело.

– Ты не устал от этой войны?

Залпом осушаю свой бокал. Отставив тару, нервно прохожусь по губам языком. Жестко стискиваю челюсти. Вытаскиваю из кармана сигареты и зажигалку. Упершись задницей в стол, якобы спокойно подкуриваю. Задерживаю никотин в легких. И лишь после планомерного выдоха смотрю Соне в глаза.

В голове резко шумно становится.

– Я устал только без тебя, – заявляю без каких-либо нежностей. Скорее грубо звучу. Просто за грудиной уже подрывает дрожь. Трясет, я на автомате пытаюсь с этим справиться. – Это изматывает. Остальное… – пока думаю, снова затягиваюсь. Скашивая губы, выпускаю плотную струю дыма. Но взгляда с Сони не срываю. – Остальное как-то ровно идет.

Она роняет ресницы и после рваного вздоха делает новый осторожный глоток вина.

– Ты писал, происходит что-то удивительное, – тарабанит быстро, а это самый явный признак того, что волнение, несмотря на алкоголь, растет. – Расскажешь?

В следующую секунду стреляет глазами так, что, блядь, разит буквально насмерть.

– Не сейчас, когда ты в этом белье.

Вильнув взглядом вниз, проношусь по нежному разврату как сумасшедшее торнадо.

– Скучал?

– Скучала?

Эти вопросы выпаливаем одновременно и как будто на одной эмоциональной волне, перекрывая сердечный грохот и отсекая все лишнее.

Соня не отвечает, но шагает ближе. Я тут же обнимаю свободной рукой и притягиваю ее к себе между ног. Повертевшись, Солнышко устраивается спиной ко мне. Мой охуевший член тотчас принимается одурело вибрировать, как какой-то, блядь, заклинивший китайский фаллоимитатор.

Прикрываю веки и незаметно перевожу дыхание. Ладонь легко, с ощутимой дрожью, скользит по ее животу и останавливается на кромке трусов.

– Не принимай близко к сердцу, хорошо? – выдыхает Соня, вновь снимая свое оружие с предохранителя. – Эта ночь разового безумия. Что-то происходит… Затмение, полнолуние… Я не знаю…

Ее потерянность и очевидное опьянение неожиданно веселит.

– Ретроградный Меркурий, блядь, – усмехаюсь я.

И наклоняюсь, чтобы поцеловать в плечо. Несмотря на разлившуюся в теле истому, оторваться уже не могу. Медленно, но курсирую к шее. Влажно и пошло всасываю кожу сантиметр за сантиметром. Прижимаю при этом все крепче.

– Скучал, конечно. Не врал же. Писал. Говорил, – голос понижается и из-за эмоциональной насыщенности становится нестабильно густым.

– Просто увидеть хотел? – шепчет Соня задушено. – Или из-за секса?

– Увидеть, услышать, вдохнуть, вкусить… – перечисляю так же неспешно. – Смотрю на тебя, меня сразу вштыривает. Я счастлив. Только в этот момент счастлив. Счастлив так сильно, будто мне в кровь ширнули убойную дозу дофамина. Потом голос, запах – меня на фейерверки фигачит. Когда же целуемся и прочее, я в фантастическом любовном угаре, малыш.

Соня даже вздыхает судорожно. Чувствую, как ее грудная клетка под моей рукой дергается. Затем она делает новый глоток вина и, прокручиваясь, поворачивается ко мне.

– И прочее? – переспрашивает, заглядывая в глаза.

– И прочее, – повторяю я.

Качнувшись ко мне, приподнимается на носочки. Я на автомате подаюсь навстречу. Ощущаю, как Соню потряхивает, и у самого по спине бешеный шквал несется. Мы соприкасаемся грудью, а затем бедрами, и с моих губ сходит глухой стон. Мой ебучий баклажан сегодня просто пиздец какой активный. И, конечно же, сходу приветствует Сонину орхидею. Ни мои штаны, ни ее трусы не мешают ему ее чувствовать. Берет ее на таран, животное.

Моя Богданова ерзает, краснеет и бесконечно долго смотрит в глаза. Я на миг забываю о похоти. С каким-то оглушающим треском, на реактивной перемотке в который раз проживаю наше кошмарное прошлое, которое никак не получается забыть и отпустить. Все свои гребаные ошибки. А за ними проступает безумный страх. И я понимаю, что мне нужно выпить еще.

Не знаю, как именно, но Соня видит, что меня колбасит. Пока я отстраняюсь, чтобы загасить сигарету и наполнить бокалы, она вдруг задвигает:

– Не думай… Сегодня не думай.

– Угу… – выдаю, стараясь переключиться. – Ты не ответила. Скучала? – задаю вопрос быстро, на одном дыхании и без особых эмоций.

– Да… Думала о тебе. Много.

Киваю, выказывая такую скупую реакцию, словно этот факт в данную секунду не важнее всего на свете.

Фокусируясь на своем бокале, взбалтываю содержимое.

– До дна, – советую ей и сам опрокидываю, ненадолго отвлекаясь на то, как алкоголь обжигающе проносится от горла в желудок.

Солнышко морщится, делит вино на три раза, в промежутке между глотками жадно хватает воздух, но по итогу справляется. Когда забираю стекло, она снова тянется ко мне лицом. Едва я с выдохом наклоняюсь, целует.

Сталкиваемся ртами и погружаемся в темноту. Мое нутро закручивает ураганный вихрь. Сердце принимается скакать по всей груди и пытается поймать связь с космосом. И ему это, блядь, удается, едва Сонин маленький горячий язычок скользит мне в рот. Влетает, мать вашу, как торпеда, и тут же без предупреждения взрывается. Раскидывает внутри меня бесчисленные огненные снаряды. Заряжает неизмеримыми дозами радиации и всеми другими видами энергии. Это как бесконечность, помноженная на миллион. Это стремительная гибель всех клеток. И их немедленное аномальное воскрешение.

Застонав, сжимаю зубы вокруг ее язычка. Когда ускользает, бросаюсь вдогонку. Сладкие губы кусаю до первых капель крови. Только после этого, захлебнувшись диким восторгом, врываюсь Соне в рот. Одновременно жадно стискиваю ладонью ее грудь, следом обеими руками – бедра. Вдавливаю член в развилку между них.

Стон, который в этот момент выталкивает мое тело, настолько долгий и напряженный, что мне приходится оторваться, чтобы глотнуть кислорода.

– Без тормозов? – уточняю, заранее зная, что не дам Соне пойти на попятную. – Я много всего хочу.

Но мы уже конкретно пьяные, поэтому она без запинки выдает:

– Я тоже.

Хватаю ее и не самым деликатным образом подгоняю к кровати. Заставляю приподнять ноги и встать на матрас коленями. Пока Солнышко машинально ловит равновесие, упираясь в него еще и ладонями, стягиваю с ее выпяченной задницы трусы.

Она вздрагивает, отрывисто вздыхает и замирает.

Набухшая орхидея обильно сочится похотью. Я наклоняюсь, раскрываю ее ягодицы шире и размашисто лижу, заставляя Соню кричать. Ее соки густые, терпкие и вязкие. Никогда особо не задумывался, но походу я к ним пристрастился, как наркоман. И до этого член, сука, гудел как вскипевший и забытый на костре чайник. А уж после приема этого ядреного химического агента, от скакнувшего резче, чем артериальное давление возбуждения, похотью вибрирует каждая ебаная клетка в моем организме.

– Блядь… – сиплю я на пике. – Мне нужно вставить в тебя член, Соня. Срочно.

– Вставляй…

Едва получаю разрешение, стаскиваю штаны и направляю к ее узкой щелке член. Вхожу, однако, не с лету. Трусь пылающей головкой. Собираю влагу и тупо дразню. Себя? Или ее? Хрен знает!

Мне сносит башню. И я тупо не могу решить, чего хочу больше. Трахать Соню-лав? Или смотреть на нее в этой беззащитной, покорной и охуенно пошлой позе?

– Дай сюда свои руки, – требую сухо. Она теряется. В замешательстве пытается обернуться. Я удерживаю, давлю ладонью на спину и не позволяю ей выпрямиться. – Только руки. Приподнимись и заведи назад.

Пошатываясь, Соня выставляет их ладонями вверх. Я направляю, разворачиваю в нужную сторону и показываю ей, чтобы раздвинула пальцами ягодицы.

– Да… Вот так… Натягивай жестче… Хочу видеть всю тебя, пока буду трахать.

Она в ответ только всхлипывает.

Я же долго рассматриваю, как ее маленькая киска краснеет и приоткрывается. Сокращения, которые в этот миг происходят внутри нее, как личное сексуальное кипение, заставляют сжиматься не только это крохотное отверстие между ее нежных розовых губок, но и тугое колечко ануса.

– Пиздец, малыш… Это так охуенно… Ты, блядь, даже не представляешь…

Она издает какой-то дрожащий звук и снова оставляет мои извращенные комментарии без ответа.

Недавний оргазм и наличие алкоголя в крови должны помочь мне продержаться подольше, однако, едва я снова упираюсь в ее горячую щелку членом, тут же осознаю, что поблажек, мать вашу, не будет.

С хриплым вздохом заставляю себя закрыть глаза. Всеми силами пытаюсь снизить градус. Но, блядь… Не выдерживаю и пары секунд. Подрываю веки и снова жадно впиваюсь в эту охуенную порно-картину взглядом.

Соня же ерзает по матрасу коленями, расставляет ноги шире и нетерпеливо подается ко мне попкой.

– Ах… Уе-е… – выталкиваю я, когда ее жадная киска, вбирая в себя мой озверевший член, засасывает его будто в вакуум.

Перехватываю контроль тупо на инстинктах. Не знаю, кого победить пытаюсь, когда с размаху загоняю в Соню до упора. Она, конечно, вскрикивает и падает лицом на матрас, но меня и самого так, сука, кроет, что сходу сперма начинает подниматься.

– Блядь…

– Боже…

– Замри…

– Подожди…

Ладно. Считай, договорились. Секунд десять стоим тело в теле, не шелохнувшись, будто экспонат. Внешне лишь двустороннее громкое надсадное дыхание свидетельствует о том, что мы живые. А внутри… Клетки начинают активное деление. То ли готовятся к революции, то ли уже ведут войну – непонятно. Я просто чувствую себя так, словно все стихии мира получили в моем теле заточение, обозлились и, развернув всю мощь, принялись расшатывать меня, как сосуд. Который, конечно же, в любом случае полетит, на хрен, в пропасть. И разорвется там на миллиарды невидимых осколков.

Осознавая неизбежность всех катастрофических последствий, я тупо игнорирую эту войну. Не накладываю никаких ограничений, просто потому что ресурса на питание сдерживаемых сил у меня не хватает. Проживаю все, что вырабатывает эта борьба.

Во рту скапливается слюна. И я вместо того, чтобы сглотнуть ее, сплевываю Соне на анус. Она сдавленно пищит и дергается. Перехватываю ее одной рукой поперек тела, чтобы зафиксировать. А большим пальцем второй – размазываю слюну, массирую сжавшийся в панике сфинктер и проникаю внутрь нее на всю длину первой фаланги.

– Что… Ты… Саша…

– Кхм-м… Вытащу, когда признаешь, что до сих пор любишь меня, – рождается у меня на пределе эмоций.

Сам, мать вашу, не ведаю, что творю!

Просто охреневаю.

И понимаю, что неправ, но слово, как говорится, не воробей.

Благо моя Богданова снова только пищит. В этот раз реально, как мышь. Разогретая и взмокшая с головы до ног.

– Мне пиздец как нравятся все твои норки, Соня.

– Мм-м-м-м… – мычит она, а меня дрожь как ток бьет.

С трудом вдыхаю. Слегка загибаю палец, чтобы растянуть ее анус вверх. С болезненным шипением подаюсь членом назад, резко толкаюсь обратно в ее киску и начинаю, наконец, одичало трахать свою порно-Соню. Правда, буквально через пару выпадов притормаживаю, потому как она так громко стонет, что мне приходится прислушаться к реакциям внутри нее, чтобы убедиться в исключительности того удовольствия, которое бомбит тело Солнышка.

– Тебе же не больно? – тяжело сиплю ей на ухо.

Пот льется с меня потоками. Я бы мог сказать, что сходит, как вода с ледника, если бы внутри той скалы, которой является мой организм, не бурлила вулканическая лава.

– Продолжай… – все, что требует Соня, стискивая меня всеми мышцами – с двух своих входов.

Я совершаю глубокий вдох. Задерживаю весь этот кислород в груди в надежде на томительную переработку. Сцепляю зубы. И заряжаю в Сонино тело серию монотонных, но безумных по своей мощности толчков. Пока она не зажимает мой охваченный огнем член и не начинает с криками и с судорогами адски по нему пульсировать, буквально вынуждая меня сорваться на свой последний выпад и с каким-то первобытным кличем выплеснуть в нее не просто сперму, а, мать вашу, всю свою душу.