Верь мне

52

Это именно то, что я все это время ждала!

© Соня Богданова

Это не первый наш поцелуй. Скорее, тысячу первый. Но по силе и яркости ощущений, которые обрушиваются на нас с Сашей за мгновение до того, как мы вступаем в контакт, он уже является самым что ни на есть особенным.

Его взгляд гипнотизирует, оглушает, парализует и поджигает. Мое сердце дико сокращается и, не выставив никаких условий, вступает в сговор с моим любимым темным принцем и принимается разносить этот сумасшедший жар по всему моему вмиг ослабевшему телу.

Страх сейчас, как и головокружительное предвкушение, более чем естественен. Он часто входит в действующий состав эйфории. Этакая пьянящая кислинка, без которой, вполне возможно, удовольствие никогда бы не являлось полным.

Я раскрываюсь и отдаюсь ему.

Прыжок в пугающую бездну. С надеждой на то, что по пути, как и раньше, вырастут крылья.

И… Это происходит.

Едва Сашины губы прижимаются к моим, сердце раздувается от восторга и, спалив за секунду весь кислород, на долгое мгновение глохнет. Все это время жизнь во мне поддерживают идущие от Георгиева разряды тока. Летим, набирая скорость. Рот инстинктивно размыкается, чтобы совершить необходимый глоток воздуха, и Саша сразу же прихватывает мою нижнюю губу. Быстро проходится по ней языком и со сдавленным стоном всасывает. Мое сердце достигает невообразимых объемов и взрывается, рассыпаясь по груди бесчисленными искрами.

По телу разбегаются мурашки. Его, черт возьми, сотрясает озноб.

Покачиваемся. Крепче вцепляемся друг в друга. Крылья выстреливают на полный размах. И наше падение замедляется. Зависаем в невесомости. В блаженстве парим.

Мои пальцы касаются Сашиной шеи, проскальзывают под воротник, жадно вбирают жар его упругой кожи и загоняют в нее ногти, сталкиваясь с мурашками.

– Саша… Саша… – шепчу Георгиеву в губы. – Наконец-то наш Новый год настал… Наконец-то мы вместе… Наконец-то… – озвучиваю то, во что свято верю. Не могу не вспомнить о том, как в прошлом году он ко мне не успел. Кажется, только сейчас отпускаю то отчаяние, что тогда испытала. – Теперь навсегда, родной.

Кислорода снова не хватает. Задыхаюсь, пока Саша смотрит мне в глаза.

– Я люблю тебя, – выталкивает с хрипловатыми, но вместе с тем бархатными нотками, поглаживая мои щеки большими пальцами. – Навсегда, малыш.

– До смерти…

– …И после нее.

Мы не можем перестать говорить, и при этом постоянно тянемся друг к другу губами. Движения Сашиного языка волнующе отрывистые, одуряюще горячие и безумно сладкие – он то толкается в мой рот, то, выскальзывая из него, ласкает губы. Я ловлю его и, заставляя наши тела содрогаться, касаюсь своим языком.

– Блядь… Я так скучал по тебе, Соня-лав… По твоему вкусу, твоему теплу, твоему запаху, твоей нежности… – сипит он так тихо и задушенно, что я едва разбираю слова. – Сейчас… У меня передоз… Больно… Я на куски разваливаюсь…

– Я тоже… Тоже… Тоже…

– И мне… Мало…

Но мы просто вынуждены остановиться, чтобы не рехнуться. Да и за стол есть необходимость возвращаться. Зажимаемся ведь, будто подростки. Тайком, в уголке, при свете елки… Но каким же волшебным мне сейчас кажется этот свет!

– Ты загадал желание? Успел?

– Угу.

– Все сбудется!

– Обязательно.

Я улыбаюсь, задерживая на нем любящий взгляд. Он застывает, поглощая это чувство. Пьет меня, но не осушает, как бывало раньше. Просто потому что я наполнена до краев, а Саша своей близостью постоянно эти запасы обновляет.

– Возвращаемся?

Вздыхаю и осознаю, что на самом деле не желаю этого. Никого кроме него видеть не хочу.

– Саша… – еще ненадолго его задерживаю. Чтобы сделать одно из самых важных признаний. – Сегодня ты снова стал моим небом… И… Ты стал моим героем, родной. Без всяких там «анти».

Глаза Георгиева расширяются.

Я нахожу его ладонь, сжимаю ее и, не разрывая зрительного контакта, прикладываю к своей груди. Он судорожно переводит дыхание, что видится остатком бури, которую он успешно подавил. И этого, черт возьми, хватает, чтобы заставить меня трепетать.

– Ты не представляешь, как много дала мне… – хрипит он, наклоняясь и касаясь лбом моего лба. – Нет, это не просто любовь, Соня… – шепчет, заставляя мое сердце на мгновение остановиться. – Это сильно больше, – припечатывает весомо, вновь разгоняя мой пульс. – Обещаю, что никогда тебя не подведу. Клянусь, родная.

– Я тоже… Клянусь, родной.

Мы возвращаемся за стол. Но участвовать в общем веселье не получается. Часто смотрим друг на друга и почти все время молчим.

Благо пару часов спустя все потихоньку расходятся. Сначала Чарушины-старшие и Данина бабушка, а за ними и все остальные. Парни, перебрасываясь непристойными шуточками, делят территорию, откровенно намекая на то, чем собираются заниматься со своими любимыми.

А Шатохин и вовсе странное напутствие выдает.

– Вы, двое, – обращается к Бойке и Артему, – я буду молиться, чтобы ваши малышата крепко спали. А вы, двое, без детей, – указывает на оставшихся друзей – Сашу и Диму, – идите и делайте их!

Мы с Лией переглядываемся и краснеем. Фильфиневич, заметив это, громко смеется.

На реакцию своего Георгиева я посмотреть не осмеливаюсь. Вздрагиваю и опускаю взгляд вниз. Он же… Все так же без слов протягивает руку и осторожно сжимает мою ладонь.

– Ты сегодня очень молчаливая, – говорит Саша чуть позже, когда мы остаемся одни. Стоим у камина, он внимательно наблюдает. Смущает все сильнее. Особенно когда констатирует очевидное: – На себя не похожа.

– Да… – соглашаюсь, стараясь оставаться искренней. И вместе с тем пытаюсь сделать это легко, чтобы хоть немного расслабиться: – Сама в шоке!

Но Георгиев мой смех не поддерживает. Лишь слегка приподнимая уголки губ, продолжает пристально наблюдать.

– В чем причина? – спрашивает прямо. – Что тебя беспокоит? Давай обсудим.

Моя улыбка стынет.

Чувствую внезапно отголоски грусти. Только вот объяснить ее природу даже самой себе не могу.

– Если бы я знала, Саш…

Он сглатывает и, выказывая волнение, шумно тянет носом воздух. На миг я даже улавливаю мелькнувшую в глубинах его темных глаз панику. Но, хвала Богу, он быстро с ней справляется.

– Это из-за того, что Тоха молотил? – озвучивает то, что повергает меня в ступор. И вызывает сильнейший стыд. – Накрутила себя?

«Ты хоть дрочишь? Или в этом уже нет необходимости?.. Трахаются все… Это естественно…»

– Нет, – спешно выпаливаю я, чувствуя, как свирепо загораются щеки. – Вовсе нет, Саш.

Хочу отвернуться. Но не успеваю. Георгиев шагает и, обнимая, заставляет смотреть в глаза.

– Я не тороплю тебя, малыш. Согласен ждать столько, сколько нужно. Пока ты не скажешь, что готова к физической близости, не прикоснусь…

– Я не говорила, что не готова, – выпаливаю в порыве какой-то запредельной честности.

И весь тот шок, что я испытала мгновение назад, плавно переходит к Саше. Мне же вдруг смешно становится.

– Ты не захотела заходить со мной в квартиру, – выдыхает он, не скрывая своей абсолютной растерянности.

Я улыбаюсь.

– Ты неправильно спросил.

– В смысле? – хрипит он все тяжелее.

Я кладу ладони ему на грудь и смеюсь.

– «Поднимешься?» – цитирую, повторяя его небрежный и вместе с тем самоуверенный тон. – Повел себя, как наглый принц из моего прошлого! Мне это не понравилось. Собственно, в былые времена ты из-за этого же получал отказы. И никаких выводов, похоже, не сделал.

– Блядь, Соня… – выдает он так тяжело, что меня охватывает дрожь. – Ты сейчас серьезно?.. – таращится во все глаза. И ладонями сжимает мои бока так сильно, что кажется, вот-вот затрещат ребра. – Я твержу, как клятву, что люблю тебя! Я признаю, что готов ради тебя сдохнуть! Я трамбую свою гордость в землю и молю тебя быть моей! Георгиевой! Я, блядь, ползаю перед тобой на коленях! – ослабляя давление, перемещает одну руку, чтобы ударить себя кулаком в грудь. – Ты же видела эту квартиру после нашего расставания… Видела! Не заметила, что все в ней так, как ты сама оставила?! Я ждал, что ты когда-нибудь вернешься! Ждал, Сонь! Всегда ждал! А интонации… Ну, блядь… Прости, но совсем другим человеком я стать не могу! Наглый ублюдок? Должен предупредить: после того, как мы переспим, я буду еще более наглым! Жадным! Сильным! Живым! Счастливым! И любящим, Сонь! Это ли не главное?

От шквала выплеснутых Сашей эмоций у меня не только перехватывает дыхание. Но и возникает дрожь. А с ней… Внизу живота начинают порхать бабочки.

– Значит… – шепчу я. И улыбаюсь. – Никакой моли? Все в порядке?

Поверить не могу, что дразню Георгиева подобным образом. Это очень похоже на флирт. И… Ощущается опасным.

Его глаза мерцают в свете пламени камина. Свирепо и многообещающе.

А потом… Саша сжимает мои бока и, резко притянув к себе, демонстрирует эрекцию, которая ощущается убийственно пугающей и адски волнующей.

Упираясь ладонями в его плечи, издаю какой-то странный звук. Ошарашенный. Трепещущий. Жалкий. Осторожно отодвигаюсь и, обхватывая себя руками, отшагиваю в сторону.

– Я завтра возвращаюсь в Париж, – сообщаю тихо.

Саша резко втягивает воздух. По его гордому, мужественному и красивому лицу будто бы пробегает тень. Но он, конечно же, быстро возвращает себе самообладание. Стискивает челюсти и напряженно застывает.

– Думала остаться до третьего… Но сегодня посмотрела, что на это число нет билетов… Аж до пятого января… А на завтра – полно…

Жду какой-то знаковой реакции.

Однако Георгиев озвучивает совсем не то, что мне бы хотелось услышать.

– Выйду покурить.

Мельком на меня смотрит, но я успеваю увидеть на дне его потухших глаз тоску. Это глубинное чувство будто физически в грудь мне бьётся. Я открываю рот, только вот сказать ничего не успеваю. Он разворачивается и уходит.

Внутри меня все содрогается и, скованное тянущей болью, замирает. Не знаю, как удается не заплакать. Смотрю перед собой, ощущая большую растерянность, чем двое суток назад, до нашего с Георгиевым примирения.

Что мне делать? Не понимаю. Абсолютно.

Улетать не хочу. Но вроде как должна… Нет возможности оставаться здесь до Рождества. Не сидеть же у Чарушиных еще целую неделю. Все, включая Сашу, разойдутся по рабочим местам. А мне что делать? Порешаю свои дела и прилечу обратно в Одессу шестого, прямо перед Даниной свадьбой. Других вариантов не вижу.

Курит Георгиев долго.

Я успеваю полностью убрать со стола, спрятать еду в холодильник и загрузить посудомойку, когда за спиной, наконец, раздаются шаги… Вцепляюсь пальцами в край столешницы и застываю.

Ладони по животу. Холод и стальная твердость к спине. Сиплый и горячий выдох в затылок.

Вздрагиваю. Но в целом не двигаюсь.

Прикрываю веки. И в этой темноте сердцебиение вдруг кажется особенно громким. Попросту оглушающим.

– Соня… – шепчет Саша, медленно оглаживая своими крупными кистями мой живот. – Малыш… Любимая… Моя… – выдает так отрывисто и низко, что становится понятно: подбирать слова ему сейчас крайне трудно. Ладони замирают у основания моей груди. – Едем домой, родная.

Я резко втягиваю кислород, цепенею и так же стремительно оборачиваюсь, чтобы поймать его напряженный взгляд и с отрывистым вздохом обнять.

Потому как эти слова… Это именно то, что я все это время ждала!

– Да… Да… Домой… Едем, родной… – тараторю я, выплескивая все свои эмоции. – Едем… Домой, родной…

Саша натужно вздыхает, прижимает меня крепче, отрывает от земли и начинает кружить.