Верь мне

43

Она была единственным человеком,

без которого я не мог эту чертову жизнь жить.

© Александр Георгиев

Бойка как-то обмолвился, что, находясь в отключке, во время всех своих сердечных остановок, видел будущее до самых поздних седых лет. Мое тело болит невыносимо. Грудь, живот, спина… Голова – особенно люто. По физическим показателям эта боль – самая сильная из тех, что я когда-либо ощущал. Но, должно быть, со мной происходит что-то другое. Я чувствую биение своего сердца. Очень слабое, однако оно есть. И я вижу свою жизнь, только это не будущее. Кто-то крутит мне фильм с бездушной канцелярской отметкой «Георгиев Александр Игнатьевич» – от рождения и до сегодняшнего дня. И я никак не могу понять, чем же этот гребаный треш закончился.

Влажное синеватое человеческое существо поднимают высоко над головами находящегося в помещении медперсонала, оно морщится, открывает рот и прорезает застоявшуюся тишину неожиданно мощным для своих размеров криком. По одобрительным возгласам и улыбкам медиков догадываюсь, что это нормально.

– Крупный парень! Богатырем будет!

Эти кадры не вызывают у меня никаких особых эмоций, пока я не замечаю, как мальца передают измученной женщине. Точнее, пока я не узнаю в этой женщине свою мать. Она выглядит гораздо моложе, чем отложено в моей памяти сейчас, но это совершенно точно она.

В тот миг, когда я допираю, что синий комок у нее на груди – это я, мое сердцебиение учащается. А когда я вижу ее глаза, счастливую улыбку на изнуренном лице, под моими ребрами рождается сильнейшая дрожь.

– Добро пожаловать в мир, мой родной, любимый, прекрасный сын… Добро пожаловать… Добро пожаловать…

Мне становится трудно дышать. Я чувствую, как мои веки дергаются, но ни одна из множества попыток открыть глаза не увенчивается успехом.

Я слышу голоса врачей, их замечания относительно роста каких-то там показателей, решение увеличить дозу наркоза. Но едва догоняю, что так звучит моя нынешняя реальность, как снова проваливаюсь в глубины прошлого.

На скоростной перемотке, которую каким-то странным образом успевает обрабатывать мой мозг, я вижу свои первые шаги, а за ними – все свои падения и взлеты. Большая часть из них происходит при моей матери.

Она всегда рядом. Всегда страхует. Всегда защищает.

А вот когда боль причиняют ей, я оказываюсь беспомощным. Часами смотрю на то, как она плачет. Слышу, как отец, который, как я в том сопливом возрасте понимаю, полюбил другую женщину, оскорбляет ее.

Я испытываю глубокое потрясение. Сижу под лестницей, пока они кричат друг на друга. Тру глаза, чтобы не плакать. Я же не девчонка! Мама говорит, что я очень сильный. Но в груди все так нещадно дрожит, и горло подпирает ком. Я боюсь дышать. Задерживаю эту функцию. А потом… Хватаю кислород, словно выброшенная на берег рыба.

Разве это возможно? Разве может быть кто-то лучше моей мамы? Разве можно любить одного человека, а потом разлюбить и полюбить другого?

Моя голова раскалывается от вопросов. Впервые с чем-то подобным столкнулся. Мое представление о мире разрушено. Мой чертов мир разрушен.

Я растерян.

И я слишком слаб, чтобы защитить маму. Когда я, скопив в своем маленьком дрожащем теле ярость, бросаюсь на отца с кулаками, криками заставляя его заткнуться, никакого урона ему это не приносит. И мама это, очевидно, видит. Она забирает меня. Уведя в другую комнату, заставляет успокоиться.

– Зачем ты остановила меня? Я убью его!

Я так расстроен и зол. И мне очень-очень больно. Я впервые столкнулся с такой болью, когда все цело снаружи, но разрывает изнутри. Мое тело собрано и напряжено, но оно продолжает трястись.

– Я понимаю твои чувства, но так нельзя, сынок.

– А как он… Делать, как он, можно?!

Мама прикрывает глаза. Ненадолго. Уже через мгновение смотрит на меня своим обычным умиротворяющим взглядом.

– Ты хочешь поехать к дедушке?

Я не понимаю, почему она спрашивает об этом в столь неподходящий момент, но в моем сознании самовольно начинают крутиться воспоминания, как дед катает меня на лошади. Он не считает меня слабым! Позволяет садиться в седло самому.

У дедушки хорошо и спокойно. Но не стану ли я слабаком, если скажу сейчас, что хочу к нему?

– А как же ты? Я тебя тут не оставлю, – выпаливаю, со стыдом замечая, как при этом дрожит мой голос. В груди настоящая буря собирается. А я не знаю, как с ней справиться. – Мамочка… – бормочу и прерываюсь. Приходится резко сжать губы, чтобы остановить эту жалкую дрожь. Губы будто распухли и онемели. Они будто не мои. Мне трудно управлять своим телом. Но я все же собираю силы, чтобы выговорить: – Без тебя я никуда не поеду!

– Конечно же, нет. Я поеду с тобой. Я всегда буду с тобой.

После этих слов, когда мама обнимает, мне становится чуточку легче. Но мне так страшно быть слабым, что я, едва удается выровнять дыхание, отталкиваю ее. Смотрю со всей своей серьезностью. Теперь я точно должен быть сильным.

– Давай соберем твои вещи и игрушки, сын.

Мы уезжаем в тот же день. У деда мне легче дышать. Но не настолько, чтобы стать прежним. Тревога, которая поселилась внутри меня, не проходит. Стоит кому-то повысить голос, я начинаю дрожать. И это пугает меня.

Я ведь сильный! Я должен быть очень сильным!

Пусть они перестанут трогать меня! Я хочу сам… Все сам делать хочу. И решать сам! Почему я не могу решать сам? Я ведь лучше знаю, что мне надо.

Вторым ударом, повторно напополам разваливающим мой склеенный мир, становится желание мамы вернуться к отцу. Я думал, что мы ушли, и это навсегда. Он разочаровал меня! Я больше не хочу его видеть! Никогда! А мама говорит, что мы снова будем жить вместе. Снова станем одной семьей… Как это возможно? Теперь и она меня расстраивает. Я не понимаю, зачем нам возвращаться к тому, кто вытер о нас ноги.

Мне обидно за маму. Больно. И стыдно.

Разве она не видит, что в его глазах ничего не изменилось? Но вскоре я осознаю, что изменилась она сама. Стала жестче и резче. Говорит спокойно и так же культурно, но интуитивно я улавливаю, когда она унижает отца. Не то чтобы я был против… Но это идет вразрез с моими представлениями об отношениях в семье.

Зачем нам было возвращаться? Этот вопрос сидит в моей голове сутками.

А потом… В моем работающем с перебоями сердце происходит еще один надкол. Когда я вижу маму с другим мужчиной. А я ведь думал, что она не такая! Мне снова стыдно за нее. Это так низко, что я просто задыхаюсь, когда она позволяет ему себя касаться.

Это ведь моя мама! Моя!

Зачем ей другой мужчина? Она поняла, что я не смогу ее защитить?

С приходом этих мыслей мне стыдно уже за себя.

Я должен был что-то сделать. Но я не знал, что именно.

Я расту, но мама продолжает меня опекать как маленького. Ни за одним из моих друзей никто так не бегает. Это начинает злить. Раз за разом ставит под сомнения мою силу. Лишает свободы. Внутри меня все горит от гнева, но мне почему-то больно, когда я кричу на нее и требую, чтобы она оставила меня, на хрен, в покое. И от этой боли я свирепею еще сильнее.

Умышленно запускаю учебу. Творю какую-то дичь с оглядкой на то, чтобы узнала мать и разочаровалась, наконец, во мне. Она узнает, но воспринимает мое поведение как должное. Как норму! Я у нее всегда идеальный. С ее, блядь, корректировками, естественно! Она продолжает гнуть свою линию. Это бесит и выматывает. Рвет на куски. Приводит в отчаяние.

– На хрен твой юридический! В прокуроры меня метишь?! Я никогда не буду при погонах, как ты! И знаешь, тебе стоит этому радоваться, потому что если я доберусь до власти, то всю вашу чертову коллаборацию расхуярю и каждую тварь на цепь посажу!

– Это какую такую коллаборацию? – снисходительно смеется она.

Но в глазах мелькает беспокойство. Они становятся напряженными, изучающими, растерянными и даже удивленными.

– Думаешь, я не в курсе того, чем вы с отцом занимаетесь?

На самом деле стараюсь не вникать. Вся эта хрень меня мало интересует. Но я определенно не хочу быть ее частью.

– И чем же? – как всегда, невозмутимо отражает мой напор. – Может быть, пашем двадцать четыре на семь, чтобы обеспечить тебе достойное будущее?

– На хрен ваше будущее!

На самом деле я не знаю, к чему в этой жизни стремлюсь. У меня не то чтобы никаких целей нет, не возникает даже мало-мальски выразительных желаний. Я плыву по течению, отстаивая лишь одно право – быть собой здесь и сейчас. Определяться, ошибаться, разбиваться и уже после этого делать какие-то выводы.

Поступаю в айтишник только потому, что туда идут пацаны. В тот момент меня слабо интересует учеба, киберспорт и баскетбол, но я втягиваюсь во все это следом за ними и держусь на уровне, чтобы оставаться в команде.

Противостояние с матерью длится всю мою сознательную жизнь. Но это все не про войну. На самом деле это конфликт с самим собой. И несуразные попытки получить необходимое моему характеру определение: кто я. Допустить внушение со стороны долгое время являлось для меня триггером. Я должен был познать себя самостоятельно. Еще не имея цели, я по своей природе обладал грандиозными амбициями.

А потом… В нашей академии появляется Соня Богданова, и меня, блядь, поражает какой-то чертовой молнией. С этой энергией внутри меня просыпаются все неизведанные реакторы, и все они махом включаются в работу. Меня начинает качать еще сильнее. Подсознательно я определяю Соню Богданову как ту цель, которую все эти годы искал. Но, оставаясь верным своему ебанутому суперстойкому характеру и давнему решению не допускать отношений с тем, кто может в любой момент предать (читай: не допускать отношений ни с кем), долгое время я убеждаю себя, что задерживаю на ней взгляд только потому, что она уникальная дичка. На самом деле дичь творю я. Воспринимаю Соню то как оппозицию моим долбаным предкам, то как подобие своей матери, желающее управлять мной и моими гребаными чувствами. И снова я воюю не там и не с той.

Меня носит и носит, я совершаю немало постыдных поступков, о которых жалею в ту же секунду… И каждый раз меня, вопреки всему, прибивает к берегу Сони Богдановой. Интуитивно я понимаю, что она мне не враг. И когда, мать вашу, нахожу в себе силы, чтобы признать это, она становится моим величайшим союзником. Той единственной, с которой я готов пройти эту проклятую жизнь до ворот рая, но меня упорно, мать вашу, толкают в сторону ада.

– Я хочу… Хочу, чтобы ты звонил и писал мне каждый день… Хочу, чтобы мы везде ходили вместе – к твоим и моим друзьям… Хочу гулять, взявшись за руки… Хочу говорить о всякой ерунде… Хочу встречать рассветы так, как на том сеновале… Хочу танцевать так, как на том празднике… Хочу плавать так, как сейчас… Саш… Я хочу обниматься с тобой… Хочу целоваться… Хочу спать вместе… Хочу нежничать и ласкаться… Хочу смеяться с тобой… Хочу искренне тебе улыбаться… Хочу чувствовать себя счастливой… С тобой хочу, Саш… Очень сильно хочу… А ты? Чего хочешь ты?

– Я хочу тебя… Хочу все это, Соня… Хочу быть твоим настоящим.

Мы были вместе всего полгода из моих двадцати трех. И потом – эпизодически. Но так получается, что воспоминания о Соне занимают большую часть фильма «Георгиев Александр Игнатьевич». И сейчас я, конечно же, не удивляюсь этому.

Она была настоящей. Она была той, кого я хотел сберечь на всю жизнь. Она была единственным человеком, без которого я не мог эту чертову жизнь жить.

– Я люблю тебя… Я так сильно тебя люблю…

– Я тебя сильнее… До смерти, малыш…

Я вижу все ее улыбки… Чувствую все ее поцелуи… Слышу все ее слова… Попутно со всеми этими звуками в ушах словно пламя потрескивает. Перед взрывом. Потому что, как оказывается позже, любовь причиняет самую сильную душевную боль.

Ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух…

Мое сердцебиение ускоряется. Я не только ощущаю его. Но и слышу через какие-то аппараты. А после тревожный механический писк, подрывающий уровень моего стресса до невообразимых высот.

– П’ю, та не п’янiю… – посмеивается кто-то надо мной. – Добавьте парню коктейля…

– Крепкий какой!

– Ты на габариты посмотри, Дашка…

– Да смотрю я, смотрю… Эх…

И снова смех. А за ним та же трескучая, как тихое пламя, тишина.

– О чем ты мечтаешь?

Смотрю на Соню и улыбаюсь.

– О тебе.

– Порно-мечта? – вспоминая мое признание, забавно морщится, будто злится.

Я смеюсь.

– Не только порно, – заверяю ее, прижимаясь и опрокидывая на песок. Касаюсь губами губ, которые не перестают поражать своей сладостью. Иногда я хочу ее сожрать. Трудно контролировать аппетиты. – Сексуальный интерес – это то, что у парня на поверхности. Он возникает до того, как наш мозг обрабатывает информацию в целом. И, конечно же, задолго до того, как мы признаем, что нам нравится именно этот объект.

– Объект? – пыхтит Соня, надувая губы и ерзая подо мной, провоцируя тем самым дать волю долбанутой неутихающей похоти. – Звучит не очень!

Набегающая с моря волна почти добирается до нас. Накрывает Сонины волосы и заставляет ее задержать дыхание. Уже холодно. Вода наверняка ледяная. Анализирую это, глядя в глаза Солнышка. Сам беспокоиться о подобном не способен. Сглатываю и подаюсь вперед, чтобы прижаться к ее губам. Как только случается этот контакт, глаза сами собой закрываются. На пике удовольствия это всегда происходит неосознанно. Мне кайфово, и я в этом моменте зависаю. Медленно размыкаю Сонины губы. Скольжу языком в горячую влажность ее рта. Неспешно двигаюсь внутри нее, собирая ее вкус, как нектар. По всему моему телу под кожей рассыпаются искры. На поверхность они выходят мурашками. Соня вздыхает и издает мягкий короткий стон. Обнимая меня, прижимает крепче. Пока ее язык вступает в чувственный танец с моим, гладит пальчиками мой затылок.

И в этот момент нас накрывает волной ледяной воды. Задохнувшись от холода, я резко подскакиваю и подрываю за собой Соню. Растерянно глядя друг на друга, инспектируем мокрые волосы и лица, а за ними – потяжелевшие и потемневшие от влаги куртки. Снова встречаемся взглядами. Когда удается вдохнуть, разражаемся хохотом.

– Пойдем, – беру ее за руку.

И мы, дрожа от смеха и холода, бежим к машине.

Добравшись до салона, скидываем всю одежду. На голую Соню я спокойно смотреть не могу. Сразу же утаскиваю ее на заднее сиденье. Тонированные стекла потеют от жара нашего участившегося дыхания.

– Я люблю тебя… – выдыхаю и вхожу в ее тело.

Дальше снова включается быстрая перемотка. В моем фильме есть много моментов, на которых я концентрироваться не хочу. Проживаю их как разноцветные вспышки, но точно знаю содержимое каждой сцены. В мельчайших, сука, подробностях.

Физическая боль вновь возвращается.

А может, мне это лишь кажется. Может, эти ощущения – просто смесь из прошлого. Мгновение, и они почти исчезают.

Неприятие моей матерью Сони я воспринял как неприятие меня самого. И вот, казалось бы, давно считал себя независимым от ее мнения, а все равно ранило. Осознаю это лишь сейчас, когда смотрю этот долбаный фильм.

Наверное, это можно считать ненормальным, но все причиненное Соне зло я принял в троекратном размере. Даже то, которое совершил сам. Она заставила меня вырасти над собой. Это было чудовищно болезненно. Я будто физически ощущал, как вытягиваются и расходятся мои кости. Но именно после этого ада я ощутил себя сильным. Я почувствовал себя собой. Настоящим.

Я увидел цели и ориентиры. Я включил свой мозг и задействовал ранее неиспользуемые его доли. Я выработал стратегию. Пропали сомнения. Я стал ориентироваться в том, чего, казалось, никогда не понимал. Я быстро принимал решения, просто потому что знал наперед, что должен делать.

Единственным, чего мне было мало, являлась Соня. Ее не хватало остро. Как кислорода. Но, как это ни парадоксально, теперь у меня были силы, чтобы терпеть эту жажду.

Я перескакиваю с события на событие. Хочу, как Бойка, увидеть финал своей жизни. Блядь… На самом деле единственное, что я хочу знать – есть ли рядом со мной Соня. Я зажмуриваюсь так сильно, что больно глазам. Но тот долбаный кинооператор, что работает сейчас со мной, туда не пускает. Так далеко перемотка не работает.

А может, там просто ничего нет? Только тьма, которая отбрасывает меня в последние часы моей реально прожитой жизни?

– Пиздец, мокруха раскручивается…

И я смиренно иду туда. Потому что понимаю, что перво-наперво должен понять, чем все закончилось там.