Верь мне

49

Просто озвучь, что я должен сделать?

© Александр Георгиев

Любовь – сила.

Самая могучая. Самая сокрушающая. И самая, мать вашу, живительная.

Достигнув всех стратегических целей войны, которая долгое время являлась смыслом моей жизни, полагал, будто выгорел до золы. Но именно сейчас – после всех событий, накопленных слов, заглушенных эмоций и задавленной тоски – вижу Соню, и в окрепшем организме вспыхивают остатки жара. За грудиной разгорается такое лютое кострище, что преисподняя в сравнении с этим пламенем кажется беспонтовым Диснейлендом.

Вдох. Выдох. Короткая передышка. И повтор сумасшедших ощущений.

Первое чувство, которое заполняет большую часть моей пустоты – это страх. Я был уверен, что рычаги, влияющие на его возникновение, задубели и, в конце концов, атрофировались. И вдруг чуть не трогаюсь умом от феерического возвращения этого гребаного чувства. Нутро топит столь бешеной волной, что меня резко бросает в пот и дрожь.

«…сила мужчины в его женщине…»

Определенно.

С мыслями о Соне я не испытывал страха перед целым преступным синдикатом. А сейчас, видит Бог, боюсь взглянуть ей в глаза. Разочарование, злость и та самая ебучая жалость – больше, чем я способен сейчас вынести от нее.

Стальной прут, который называют стержнем, не сломан. Сохраняет вертикальное положение. Но, мать вашу, как он трясется и вибрирует, пока я отчаянно держу равновесие.

– Привет.

Ее голос звучит спокойно. Глаза смотрят сквозь меня.

– Привет, – выдаю тяжело.

Наверное, должен испытать облегчение, что не пришлось столкнуться с ожидаемыми и заслуженными мной чувствами. Но, вопреки всему, с той самой секунды мое волнение усиливается.

Докуриваю, не ощущая больше ни малейшего кайфа от никотина. Настолько индифферентен, что впору бросить навек пагубную привычку, к которой, казалось бы, жаждал вернуться.

– Все нормально? – притормаживает рядом со мной обвешанный сумками Чара.

Я медленно моргаю, стискиваю челюсти, с трудом сглатываю и без каких-либо слов киваю.

– Не торчи здесь долго, – выдает уже грубее. – То, что хочешь, один хрен не вытравишь. Только какое-то гребаное воспаление схватишь.

Я хрипло прочищаю горло и сплевываю слюну, которая ощущается слишком горькой, чтобы ее сглатывать. Отворачиваясь, сминаю в пепельнице сигарету и угрюмо смотрю на заснеженный двор.

– Есть еще шанс проскочить в город?

– На твоей спортивной колымаге – нет.

В этот момент мне почти посрать на пренебрежение, которое Чарушин выказывает, отзываясь о моей новой и, безусловно, охуенной тачке. Почти. Просто сейчас есть вещи важнее.

– Дай свой внедорожник, – задвигаю ровным тоном.

Тёмыч ухмыляется и мотает головой.

– Ни хрена.

Выдав это, скрывается в доме со всеми их чертовыми сумками.

Я тихо и весьма протяжно матерюсь. Хотел бы сказать, что это ярость… Только вот тело потряхивает вовсе не от гнева. Меня ломает. И абстиненция эта по той зависимости, которая во сто крат сильнее никотиновой. Гораздо сильнее всего, что я в этой жизни познал.

– Сука… Блядь… Боже… Блядь… – бормочу себе под нос, растирая дрожащими ладонями лицо.

Такие приходы ловлю, которые не настигали даже после выведения из наркоза. Будто все это время под воздействием каких-то препаратов был. И вдруг… Действие прекратилось.

Долго стою на крыльце, глядя на белые сугробы до ослепляющего жжения в глазах. Промерзаю до костей. Сердце уходит в автономный ресурсосберегающий режим. Дыхание постепенно выравнивается. Но на общем уровне волнения это почему-то сказывается слабо.

Особенно когда возвращаюсь в дом и продолжаю контактировать с людьми. Что я ни говорю, на кого не смотрю, в сознании трепыхается всепоглощающая мысль: где-то в этом доме находится Соня.

А потом мы, что вполне закономерно, оказываемся за одним столом, и я, набравшись гребаной смелости, перехватываю ее взгляд.

Злость? Разочарование? Жалость?

Ничего из этого в глазах, которые хранят для меня целую Вселенную, я не обнаруживаю. Там таится лишь то самое свободное и самодостаточное чувство, которое я, будучи упрямым ослом, отвергал в самом начале наших отношений.

Она как будто… Она меня любит? Любит? Все еще? Несмотря ни на что?

Моя броня стремительно идет трещинами. За грудиной срывается ураган. Я задыхаюсь и резко отвожу взгляд. По коже слетает колючая дрожь, которую я с огромным трудом переживаю, сохраняя неподвижность.

Сглатываю. Стопорю внутреннюю стихию, которая грозит моему организму не просто очередной, а, похоже, мать вашу, финальной катастрофой.

«…– Я никуда не уеду.

– Делай, как знаешь.

– А тебе типа пофиг?

– Нет. Не пофиг, конечно. Но я никогда не буду просить тебя остаться…»

За последнее время, с тех пор как очнулся, я, независимо от своих желаний, перебрал и в реале все воспоминания о НАС. От начала и до того самого проклятого «прощай». И сейчас я точно знаю, почему при новом контакте всплывает именно этот диалог… Соня транслирует похожие на тот период чувства.

После этого фрагмента очень много всего произошло. И, в конце концов, она перешагнула через это заявление – просила меня остаться. Плакала, умоляла… Когда я не мог!

А сейчас… Все, что я видел буквально десять дней назад, когда она выбежала за мной на продуваемую ветрами террасу, ушло. Ни непосильной печали, ни убийственного сострадания, ни какой-то глубинной обиды ее взгляд больше не выражает.

Кто-то что-то спрашивает. Я сухо по фактам отвечаю.

И рискую вновь посмотреть на Соню.

«Не может быть… Не может быть… Не может быть…» – стучит в висках, пока не впиваюсь в ее глаза и не получаю столь же уверенное подтверждение.

Вашу мать… Боже… Не показалось…

Она любит меня… Просто любит. Сохраняя достоинство, Соня Богданова, как и когда-то давно, не выпячивает это, но и скрывать не пытается.

Ну или я все-таки тронулся умом.

Да… Наверное, это более вероятно.

Я слишком много думал о ней. Я снова зациклился. Я сосредоточил на чувствах все свои силы, потому что больше не было на что их расходовать.

Это рецидив моей одержимости. Но я справлюсь. Должен справиться.

«Сегодня, когда ты, в угоду своей мести, взял в жены Владу Машталер, я поняла, что никогда с тобой быть не смогу. Даже в далеком будущем… Даже когда ты разведешься… Даже когда будешь снова свободным… Я больше не смогу быть с тобой, Саш… Как раньше уже не будет… Моя рана никогда не затянется, обида не утихнет, а злость не станет меньше…»

Умышленно напоминаю себе об этом. С остервенением конченого мазохиста медленно воскрешаю и впитываю каждое гребаное слово, пока от боли не лишаюсь возможности дышать.

Остановка сердца. Затяжная пауза. Однако с новым запуском мне не легче.

Напротив.

– У нас будет самая танцевальная свадьба, – выдыхает Тохина Маринка с очевидным предвкушением.

Свадьба, блядь… Снова свадьба… Снова не у НАС… У НАС ведь никогда ее не будет…

Мне, на хрен, срочно нужно убираться отсюда.

Но вместо этого… Смотрю на Соню и уже не могу отвести взгляда.

Никакой чертовой жалости. Нет ее. Нет!

Изумление, страх, тоска, надежда, любовь, восторг, трепет, притяжение… Все ее чувства, как и раньше, по незримым высоковольтным проводам летят ко мне. А я ведь… Роняю щит и принимаю. Мощнейший удар, и меня, к дьяволу, размазывает.

Боже… Блядь… Боже… Блядь…

Мое сердце… На него будто тысячи пчел налет совершают. Каждая из них жалит. И эта блядская, предательски чувствительная мышца, пульсируя от жгучей боли, адски разбухает и заполняет все пространство моей чертовой грудной клетки.

Ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух…

Еще никогда мое сердце не стучало так странно. Все силы на его работу уходят. И это при том, что оно не приносит моему организму никакой пользы. Оно приводит давление в моих венах и артериях к такому уровню, что кажется, меня, на хрен, вот-вот разорвет на куски. Физически, отнюдь не фигурально.

Уверен, что так бы и было, если бы в доме в какой-то момент не погас свет.

Я бурно выдыхаю. По сути, как огромный шар, сдуваюсь. За секунду до взрыва.

В попытках полностью прийти в себя цепенею. Но особых успехов эта уловка не приносит. Сердце немного уменьшается в размерах и слегка притормаживает с частотой сокращений, но общая степень безумия сохраняется.

Зажигаются свечи. Мы тотчас находим друг друга взглядами.

Удар. Резкий, звонкий, оглушающий. Будто по тарелкам барабанной установки кто-то засаживает. Но нет, конечно же, здесь никаких установок, кроме моих собственных – психологических. Они и разлетаются под моей черепной коробкой.

Соня, разрывая зрительный контакт, подскакивает с места и выходит из-за стола.

– Простите… На минуту отлучусь.

– Осторожно там… – кричит ей вдогонку Чарушин. – Возьми свечу.

– Окей, – бросает она на ходу.

Нам нужен этот тайм-аут. Согласен.

Только вот когда Соня покидает поле моего зрения, у меня, блядь, не получается упиваться облегчением. Я чувствую и, кажется, слышу, как мой сердечный ритм выравнивается в прямую смертельную линию. Все это настолько знакомо, что уже даже на инстинктах не пугает. Страшно становится, когда эта ебанутая мышца совершает рывок за рывком, самостоятельно себя откачивая, и принимается долбить мне в ребра, с явным намерением проломить путь наружу.

– Прошу прощения, – выдаю сипом, словно успел простыть. И якобы неспешно поднимаюсь. – Сделаю пару звонков, пока на телефоне остался заряд.

Еще до того, как я разворачиваюсь к выходу, Тоха с Чарой в синхрон хмыкают. Остальные Чарушины не издают ни звука, но именно их молчание сейчас значительнее любых комментариев. Оно ложится мне на плечи тяжестью. Должно бы остановить, наверное… Но… Ни хрена.

Целенаправленна ли моя ложь? Нет. У меня действительно есть необходимость связаться с несколькими сотрудниками. Кроме того, планирую прокурить мозги и охладить кровь.

Только вот с каждым шагом во мрак чистота моих помыслов мутнеет. За грудиной что-то раскалывается. Там становится горячо и больно настолько, что у меня увлажняются глаза и срывается дыхание. Когда все так рьяно бурлит, тяжело определить источник этих ощущений. Но даже если предположить, что расползлись раны, которые чуть больше трех недель назад так старательно латали хирурги, остановиться я уже не могу.

Я забываю о работе и чертовых сигаретах. Забываю о решении держать с Соней дистанцию. Забываю о том, что должен уважать ее чувства и выставленные границы.

Пересекая гостиную, я иду в комнату к Солнышку с прямым намерением спросить, реально ли то, что я увидел сегодня в ее глазах.

«Ты меня любишь?» – крайне стремный вопрос.

Но, если есть хоть крохотный шанс получить положительный ответ, я готов переступить через свою гордыню.

И, клянусь, я это делаю.

Перемахиваю без колебаний коридор и оказываюсь у Сони в комнате. Только вот, стоит ей обернуться, я тупо теряю способность говорить.

Шок в глазах Солнышка настолько сильный, что ничего кроме него увидеть невозможно. Едва я это осознаю, на голову мне обрушивается страх весом с четырехтонную плиту.

– Почему ты здесь?

Она задает этот вопрос несколько раз. А я, мать вашу, просто не знаю, что ей ответить. В попытках протиснуться свозь толщу нашего общего потрясения и увидеть те самые чувства, что заставили меня сюда явиться, шагаю к Соне, пока не удается ее коснуться.

И да… Боже, да!

Она содрогается и выдает взглядом головокружительный поток эмоций.

– Почему?..

– Потому что не могу сдержать свое слово, – признаю свою слабость конкретно перед ней. – Соня… Я все понимаю, но… – выдох, который я совершаю, мог бы быть последним. Очень сложно собраться с мыслями и найти слова, которые бы не звучали как мольба. Ведь мне не нужна ее жалость. Мне нужна ее любовь. Пауза перед последним шагом навстречу к Соне Богдановой, как в той самой песне, длиннее жизни. Трудно сказать, сколько ударов сердца разбивают мне грудь, прежде чем я решаюсь и преобразовываю свои мечты в предложение: – Будь снова моей. Навсегда.

И…

Соня горько всхлипывает, издает еще какой-то непонятный сдавленный звук, резко втягивает воздух и… разражается слезами.

В моей груди прокатывается огненный шар. Мигом сжигая чувствительную слизистую, он оставляет после себя уже знакомую боль.

Я прикрываю глаза, судорожно перевожу дыхание и отступаю.

– Понял. Прости, – хриплю я со всей ебаной мужественностью, которая у меня, блядь, есть.

Мне, сука, больно. Больнее, чем было, когда я реально подыхал от пулевых. Все тело дрожит, но я делаю вид, что ничего этого нет.

– Прости, – давлю еще тише. – Я не должен был…

Разворачиваюсь, чтобы оставить ее в покое. Делаю шаг и застываю, когда Соня вдруг ловит меня за руку. Под кожей моментально несется ток.

– Ничего ты не понял, – шепчет она вроде как сердито.

Я делаю вдох. Грудь тяжело, но крайне сильно раздувается. За ребра будто инородные существа зарвались. Я не могу их вытолкнуть. В принципе пошевелиться неспособен, пока они устраивают внутри меня гребаный бунт.

– Если ты думаешь, что я не справлюсь с твоим отказом… Знай, я справлюсь, – цежу сквозь зубы, не потому что злюсь. А потому что едва дышу сквозь эту чертову боль. – В общем, не стоит обо мне беспокоиться. Все нормально.

– О, поверь, дело не в беспокойстве! – толкает Соня почти разъяренно. При этом она, блядь, продолжает плакать и держать меня за руку. – Саша, ты совсем дурак, что ли?! – выпаливает на разгоне истерики. Догадываюсь, что это должен был быть крик. Если бы у нее хватило сил… Блядь. – Значит, Даня был прав… Ты реально боишься моей жалости? Если так, то прими экстренное сообщение: я не собираюсь тебя жалеть! Я тебя, черт возьми, хочу поколотить!

Дернув меня за руку, полагает, что никакого воздействия на меня не производит. А потому явно намеренно впивается ногтями мне в кожу. Я стискиваю челюсти и молча терплю. Даже когда Соня встает передо мной, чтобы долбануть меня кулаками в грудь, не двигаюсь. Охреневаю, но не шевелюсь.

Она плачет и продолжает меня колотить до тех пор, пока не выдыхается из сил.

– Боже… Боже… – ловит губами воздух. – Саша… Саша! Ты, блин… Ты собираешься просто стоять?

Я облизываю губы, сглатываю и слегка морщусь, чтобы пережить обширное жжение, которое охватывает не только тот участок груди, где Соня прошлась, но и все мое тело.

– Я ни хрена… – выдаю растерянно и глухо. Прикусывая язык, торможу себя, чтобы избавиться от мата, который, хоть и рвется сам собой, кажется сейчас совершенно неуместным. – Я слишком много раз ошибался… Я не знаю, что делать… – выталкиваю так же тяжело. Мне нужны конкретные подсказки. – Что ты хочешь, Сонь? Просто озвучь, что я должен сделать?

Она смеется и снова плачет.

– Может, обнять меня? Ты задолжал мне много объятий.

Сразу после этого я слышу рваный скрипучий выдох. Но не сразу понимаю, что он принадлежит мне.

Наши взгляды встречаются.

В моей голове образуется космос, и перед глазами начинают взрываться звезды.

Я кладу ладони Солнышку на талию. Обнимаю ее, словно бы невзначай, чтобы сохранить хоть какое-то, мать вашу, равновесие. Но она шагает вплотную, вжимается в меня всем телом, и у меня, блядь, выбивает дух. Очевидно, чертово сердце все же пробило в моей груди дыру, и только близкий контакт с Соней не позволяет ему вывалиться, на хрен, на пол.

– Саша… – шепчет она, прочесывая пальцами кожу на моем затылке. – Боже, Саша… Как я все это время хотела тебя обнять… Как же мне это было нужно… Ты не представляешь…

Она права. Я не представляю, потому что упорно старался не допускать подобных мыслей. А сейчас… Я не знаю, смогу ли ее теперь отпустить.

Меня колотит от резких перепадов температуры, которые происходили в моем теле. Но это не то, что могло бы меня сейчас хоть немного беспокоить.

Едва Соня отстраняется, я собираю остатки своей смелости и с неприсущей моему характеру откровенностью вскрываю перед ней свое гнилое нутро.

– Ты называла меня рогатым принцем. Минотавром. Я злился. Но по правде… Соня, я чувствовал и до сих пор чувствую себя этим чертовым монстром. Заточенным, мать вашу, в лабиринте.

– Боже, Саша… – шепчет она, кусая губы, чтобы сдержать слезы.

– Я люблю тебя, Соня, – выдыхаю, теряя немалую часть отмеренных мне годов. – Я люблю тебя больше жизни! Но я, блядь, до сих пор блуждаю в той темноте. Добровольно. Потому что не знаю, хочешь ли ты, чтобы я оттуда вышел.

– Ты шутишь… – выплескивает она со слезами.

– Если то, что ты сказала мне на моей фальшивой свадьбе, в силе, дай знать, и я просто уйду. Навсегда, – выдаю достаточно ровно, будто это на самом деле не смертельно. – Если же… Если ты все еще любишь, как мне сегодня показалось… Соня, брось мне этот пресловутый клубок.

В треклятом мифе царевна дала нитки легендарному герою, чтобы спасти его от Минотавра. Я же, являясь настоящим монстром, прошу свою принцессу-воина освободить из лабиринта меня самого.

Солнышко опускает взгляд на свои ладони, которые покоятся у меня на груди, отрывисто вздыхает и убито выдает:

– Саша… Я…

И замолкает.

Удар, удар, удар… Внутри меня что-то крошится и рассыпается.

– Ты меня любишь? – выпаливаю в полном отчаянии.

Потому что, судя по тому, как Соня мнется, ответ видится отрицательным.

Это уничтожает меня. Это, блядь, уничтожает меня!

Я даже подумываю уйти прежде, чем это ужасное слово врежется в память. Но Солнышко вцепляется пальцами мне в рубашку и, завораживая, вновь бессмысленно шепчет:

– Саша…

Ожидание хуже самой казни.

– Просто ответь, Сонь! Да? Нет? Больше мне ничего не нужно!

– Хорошо! Только давай сейчас все начистоту, Саш! – срывается неожиданно. – Я знаю, что ты спал с Владой… Она… Мм-м… Она присылала мне видеозапись, сделанную в вашей спальне во время секса!

У меня, блядь, натуральным образом отвисает челюсть.